Читаем Эрнст Генри полностью

В заключение позволяю себе обратиться к Вам с просьбой содействовать скорейшему окончанию моего дела и с этой целью поручить 1–2 лицам (желательно, чтобы хотя бы одно из них было знакомо с условиями работы за границей, особенно в 30-х гг.) объективно разобраться в нем. Я, со своей стороны, окажу им полное содействие абсолютной честностью и искренностью моих показаний. Я сам укажу им все дефекты моих прежних показаний, от которых я отрекся. Я надеюсь также привести им ряд убедительных доказательств моей непричастности к шпионажу, вредительству и измене Родине.

Мое самое горячее, искреннее желание — искупить мои прошлые грехи, посвятив остаток моей жизни полезной работе на благо СССР. Я с готовностью приму всякую работу, которую мне могут предложить компетентные инстанции. Со своей стороны, учитывая свои личные данные (прошлое, характер квалификации, возраст и пр.), я позволю себе высказать следующие пожелания в отношении работы, на которой я мог бы быть использован.

1. Борьба с буржуазной фальсификацией истории после Октября 1917 г. (статьи, книжки, воспитание молодых кадров такого профиля, участие в организации соответственного журнала и т. д.). Работа в рамках АН СССР.

2. Участие в нашей радиопропаганде на заграницу (я могу выступать по-английски, по-немецки и по-французски).

3. Работа для МВД».

Такое письмо, разумеется, Лаврентию Павловичу не могли не доложить.

Валентин Михайлович Бережков, который в войну был переводчиком Сталина и Молотова, а потом стал известным журналистом, в своих мемуарах воспроизводит красивый рассказ Майского:

«В апартаменты Берии привели из камеры и Майского. На столе стояли ваза с фруктами, бутылка грузинского вина и бокалы. Лаврентий Павлович был сама любезность.

— Иван Михайлович, — обратился он к подследственному. — Что это вы наговорили на себя напраслину? Какой же вы шпион? Это же чепуха.

Майский ничего не знал о происшедших переменах. Он решил, что это очередной иезуитский подвох сталинского сатрапа. Подумал: если скажет, что не шпион, наверняка снова начнут бить.

— Нет, Лаврентий Павлович, я шпион, меня завербовали англичане, это точно…

— Да бросьте вы эти глупости, Иван Михайлович! Никакой вы не шпион. Вас оклеветали. Мы сейчас разобрались. Провокаторы будут наказаны. А вы можете отправляться прямо домой…

Майский не верил своим ушам. Что же произошло в нашей стране? Или он его испытывает и сейчас начнет издеваться?

В кабинет вошел офицер, разложил перед подследственным одежду, отобранную перед отправкой в камеру.

Берия проводил Майского в комнату отдыха переодеться.

— Ну вот и все, — сказал он, протягивая руку Майскому. — Простите уж великодушно, произошло недоразумение. Внизу вас ждет машина… Проводите, — бросил он офицеру».

В реальности все было иначе. И много хуже.

Освободить Майского Лаврентий Павлович не успел. Но делом Майского заинтересовался. Вызвал старшего следователя следственного отдела 1-го главного управления МВД Бориса Петровича Пыренкова, который вел дело Майского. В кабинете министра сидел и его 1-й заместитель генерал-полковник Богдан Захарович Кобулов.

После ареста Берии следователя Пыренкова самого допросят в военной прокуратуре, и он расскажет, как именно все происходило:

— Следственное дело Майского было принято мной к производству 31 марта. К этому времени Майский уже признал себя виновным в совершении тяжких преступлений. Из материалов следственного дела видно, что показания о своей связи с английской разведкой, а также о преступном сговоре с Черчиллем и Иденом, направленном против существующего в Советском Союзе строя, Майский стал давать на второй день после ареста, то есть 20 февраля.

Седьмого мая Майского допрашивали трое — начальник Главного управления контрразведки генерал-лейтенант Петр Васильевич Федотов, начальник 2-го отдела Новобратский и Пыренков. Сталина уже похоронили, в стране начинаются перемены. А следствие по крупным политическим делам идет полным ходом. Генералу Новобратскому в середине апреля начальство поручило руководить всеми делами, заведенными на советских дипломатов. Петр Федотов окончил четырехклассное училище, что не помешало ему после войны стать начальником внешней разведки. Но в какой-то момент утратил расположение вождя и в феврале 1952 года лишился должности. Год с лишним томился в резерве МГБ, ожидал нового назначения. После смерти Сталина о нем вспомнил Берия. 11 марта 1953 года Федотов был утвержден членом коллегии Министерства внутренних дел, на следующий день возглавил 1-е (контрразведывательное) главное управление МВД.

Следователь Пыренков вспоминал: