– Едва ли. – Ник задумалась. – Она ни разу ничего такого не сказала. Иногда, правда, намекала. Насчет того, что мы с ним очень подружились, ну, словом, в этом духе.

– А вам не пришло в голову все рассказать мадам Райс после смерти дядюшки мосье Сетона? Вы знаете, что он умер на прошлой неделе?

– Знаю. Ему делали операцию или что-то в этом роде. Тогда я, очевидно, могла бы рассказать кому угодно. Но это было бы довольно некрасиво, правда? Я хочу сказать, что это могло показаться хвастовством – именно сейчас, когда газеты только и пишут что о Майкле Сетоне. Слетятся репортеры, начнут брать интервью. Дешевая шумиха. И Майклу это было бы противно.

– Согласен с вами. Но я имел в виду, что вы могли бы, не объявив об этом публично, лишь поделиться с кем-нибудь из друзей.

– Одному человеку я намекнула, – сказала Ник. – Мне... я решила, что так будет честнее. Но я не знаю, насколько он меня понял.

Пуаро кивнул.

– Вы в хороших отношениях с вашим кузеном, мосье Визом? – спросил он, довольно неожиданно меняя тему.

– С Чарльзом? Что это вы о нем вспомнили?

– Да так, простое любопытство.

– Чарльз хорошо относится ко мне. Но он, конечно, страшный сухарь. Сидит здесь как гриб. Мне кажется, что он меня не одобряет.

– Ох, мадемуазель, мадемуазель! А я слыхал, что он у ваших ног.

– Ну, втюриться-то можно и в того, кого не одобряешь. Чарльзу кажется, что мой образ жизни достоин порицания. Он осуждает меня за коктейли, цвет лица, друзей, разговоры. Но в то же время он не в силах противиться моим чарам. Мне кажется, его не оставляет надежда перевоспитать меня.

Она помолчала, потом в ее глазах мелькнула чуть заметная искорка.

– А из кого же вы выкачивали местную информацию?

– Только не выдавайте меня, мадемуазель. Мы немного побеседовали с мадам Крофт, австралийской леди.

– Что ж, с ней приятно поболтать, когда есть время. Славная старушенция, но страшно сентиментальна. Любовь, семья, дети... ну, вы понимаете, все в таком духе.

– Я тоже старомоден и сентиментален, мадемуазель.

– Да что вы! Я бы сказала, что из вас двоих сентиментален скорее капитан Гастингс.

Я побагровел от возмущения.

– Он в ярости, – заметил Пуаро, от души наслаждаясь моим замешательством. – Но вы не ошиблись, мадемуазель. Нет, не ошиблись.

– Ничего подобного, – сказал я сердито.

– Он превосходный, исключительный человек. Временами мне это страшно мешает.

– Не городите вздора, Пуаро.

– Начнем с того, что он нигде и ни в коем случае не хочет видеть зла, а если уж увидит, то не способен скрыть свое справедливое возмущение. У него редкая, прекрасная душа. И не вздумайте мне перечить, mon ami. Я знаю, что говорю.

– Вы оба были очень добры ко мне, – мягко сказала Ник.

– Là, là, мадемуазель. О чем тут говорить. Нам предстоит сделать гораздо больше. Так вот, пока что вы останетесь здесь, будете выполнять мои приказы и делать то, что я вам велю. Положение таково, что вы должны мне полностью повиноваться.

Ник устало вздохнула:

– Я сделаю все, что хотите. Мне все равно.

– Вы не будете некоторое время встречаться с друзьями.

– Ну что ж. Я никого не хочу видеть.

– Ваша роль будет пассивной, наша – активной. Ну а теперь я вас покину, мадемуазель. Не стану мешать вашему горю.

Он направился к двери и, уже взявшись за ручку, обернулся и спросил:

– Между прочим, вы как-то говорили, что написали завещание. Где же оно?

– Да где-нибудь валяется.

– В Эндхаузе?

– Ну да.

– Вы положили его в сейф? Заперли в письменном столе?

– Не помню. Где-то лежит. – Она нахмурилась. – Я ведь ужасная неряха. Большая часть бумаг и всякие документы лежат в библиотеке в письменном столе. В том же столе почти все счета. И там же, наверное, завещание. А может, у меня в спальне.

– Вы мне даете разрешение на обыск?

– Пожалуйста, можете осматривать все, что угодно.

– Merci, мадемуазель. Не премину воспользоваться.

Глава 12

ЭЛЛЕН

Пока мы не вышли из больницы, Пуаро не сказал ни слова. Но как только за нами закрылась дверь, он схватил меня за руку и воскликнул:

– Видите, Гастингс? Видите? О! Sacré tonnerre! Я не ошибся. Я был прав. Я все время чувствовал, что чего-то не хватает, что из мозаики вывалился какой-то кусочек. А без него потеряла смысл и картина.

Я никак не мог разделить его ликования. На мой взгляд, мы не сделали никаких сногсшибательных открытий.

– До самой последней минуты я не мог сообразить, в чем дело, – продолжал Пуаро. – Впрочем, чему тут удивляться. Одно дело знать, что здесь упущено какое-то звено, другое – выяснить, что это за звено. Ah! Ça c'est bien plus difficile[79].

– Вы хотите сказать, что это имеет прямое отношение к преступлению?

– Ну да! Неужели вы сами не видите?

– Говоря откровенно, нет.

– Возможно ли? Но мы ведь выяснили то, чего так долго не могли доискаться, – мотив! Тот самый неведомый мотив, который мы никак не могли нащупать.

– Может, я просто туп, но я все-таки не могу взять в толк, на что вы намекаете. Вы имеете в виду ревность?..