Признаюсь, грешник, как я есть, с умом, оскверненным плотью, что я испытываю душевную сладость к Творцу и Владыке этого мира и почитаю Его с большим благоговением, когда созерцаю величину и красоту… Его творения. Ибо разум, поднимаясь с нарзана своих привязанностей и возвышаясь, насколько он способен, к свету умозрения, видит, как с высоты, величие вселенной, содержащей в себе бесконечное множество мест, заполненных разнообразными существами».135

Всплеск научной активности в XIII веке соперничал с размахом его философии, разнообразием и великолепием литературы от трубадуров до Данте. Подобно великим «Суммам» и «Божественной комедии», наука этого века страдала от слишком большой уверенности, от неспособности проверить свои предположения и от беспорядочного смешения знания с верой. Но маленький кораблик науки, плывущий по оккультному морю, добился значительного прогресса даже в век веры. Аделард, Гроссетесте, Альберт, Арнольд из Виллановы, Вильгельм из Саличето, Анри де Мондевиль, Ланфранки, Бэкон, Петр Пилигрим и Петр Испанский, свежие наблюдения и робкие эксперименты начали разрушать авторитет Аристотеля, Плиния и Галена; жажда исследований и предпринимательства наполнила паруса авантюристов; и уже в начале замечательного века Александр Некам хорошо выразил новую преданность: «Наука приобретается, — писал он, — ценой больших затрат, частыми бдениями, большой тратой времени, кропотливым трудом, пылким прилежанием ума».136

Но в конце книги Александра средневековое настроение заговорило вновь, в лучшем виде, с непреходящей нежностью:

Возможно, книга, ты переживешь этого Александра, и черви сожрут меня раньше, чем книжный червь сожрет тебя….. Ты зеркало моей души, толкователь моих размышлений… верный свидетель моей совести, сладкий утешитель моей печали….. Вам, как верному хранителю, я доверил тайны моего сердца;… в вас я читаю себя. Ты попадешь в руки какого-нибудь благочестивого читателя, который соблаговолит помолиться за меня. Тогда, книжечка, ты принесешь пользу своему хозяину; тогда ты отплатишь своему Александру самым благодарным обменом. Я не жалею о своем труде. Придет преданность благочестивого читателя, который то даст тебе отдохнуть на своих коленях, то перенесет тебя к себе на грудь, то положит как сладкую подушку под голову; то, нежно закрыв тебя, будет горячо молиться за меня Господу Иисусу Христу, Который с Отцом и Святым Духом живет и царствует Богом через бесконечные циклы веков. Аминь.137

ГЛАВА XXXVIII. Эпоха романтизма 1100–1300 гг.

I. ЛАТИНСКОЕ ВОЗРОЖДЕНИЕ

КАЖДАЯ эпоха — это эпоха романтики, ведь человек не может жить одним хлебом, а воображение — это источник жизни. Возможно, двенадцатый и тринадцатый века в Европе были чуть более романтичными, чем большинство других эпох. Помимо того, что они унаследовали все мистические существа европейского фейризма, они приняли христианский эпос во всей красоте и ужасе его видения, они сделали искусством и религией любовь и войну, они видели крестовые походы, они привезли тысячу сказок и чудес с Востока. В любом случае они написали самые длинные романы, известные истории.

Рост благосостояния, досуга и лаической грамотности, рост городов и среднего класса, развитие университетов, возвышение женщины в религии и рыцарстве — все это способствовало расцвету литературы. По мере того как множились школы, Цицерон, Вергилий, Гораций, Овидий, Ливий, Саллюстий, Лукан, Сенека, Стаций, Ювенал, Квинтилиан, Суетоний, Апулей, Сидоний, даже рибальды Марциал и Петроний, скрашивали своим искусством и экзотическим миром многие педагогические или монашеские уединения, возможно, то тут, то там, некоторые дворцовые беседки. От Иеронима до Алкуина, Элоизы и Хильдеберта христианские души выкраивали минуты из своих часов, чтобы тихо напевать музыку «Энеиды». В Орлеанском университете особенно почитали классиков языческого Рима, и один пуританин в ужасе жаловался, что там поклоняются именно старым богам, а не Христу или Марии. Двенадцатый век стал почти «веком Овидия»; он сверг Вергилия, которого Алкуин сделал поэтом-лауреатом при дворе Карла Великого, а монахи, дамы и «странствующие ученые» с упоением читали «Метаморфозы», «Героиды» и «Искусство любви». Мы можем простить немало бенедиктинских пирушек монахам, которые с такой любовью хранили эти проклятые души и так преданно учили им неохотно, а затем с благодарностью, молодых.

Из таких классических исследований возникла средневековая латынь, разнообразие и интерес которой — один из самых приятных сюрпризов литературных изысканий. Святой Бернар, который так плохо относился к интеллектуальным достижениям, писал письма с любовной нежностью, язвительным красноречием и виртуозным владением латынью. Проповеди Петра Дамиана, Бернарда, Абеляра и Бертольда Регенсбургского сохранили латынь как язык живой силы.