Читаем Эпоха веры полностью

Тем не менее ее таинственные чары соперничали с битвой как темой и стимулом для его стихов. Домусульманский араб был, как правило, неграмотен, но поэзию он любил только рядом с лошадьми, женщинами и вином. У него не было ученых и историков, зато была пьянящая страсть к красноречию, к изящной и правильной речи, к замысловатому стиху. Его язык был близок к древнееврейскому: сложный в инфлексиях, богатый в словарном запасе, точный в дифференциации, выражающий то все нюансы поэзии, то все тонкости философии. Арабы гордились древностью и полнотой своего языка, любили перекатывать его плавные слоги в ораторских расцветах на языке или пером и с напряженным экстазом слушали поэтов, которые в деревнях и городах, в пустынных лагерях или на ярмарках вспоминали им, в бегущих метрах и бесконечных рифмах, любовь и войны своих героев, племен или королей. Поэт был для арабов их историком, генеалогом, сатириком, моралистом, газетой, оракулом, призывом к битве; и когда поэт получал приз на одном из многочисленных поэтических конкурсов, все его племя чувствовало себя польщенным и радовалось. Каждый год на ярмарке в Указе проводился величайший из этих конкурсов; почти ежедневно в течение месяца кланы соревновались через своих поэтов; не было никаких судей, кроме жадно или презрительно слушающих толп; победившие стихи записывались блестящими иероглифами, поэтому их называли Золотыми песнями и хранили как реликвии в сокровищницах принцев и королей. Арабы называли их также муаллакат, или подвешенные, потому что, по легенде, призовые стихи, написанные на египетском шелке золотыми буквами, были развешаны на стенах Каабы в Мекке.

От тех доисламских времен сохранилось семь таких муаллакатов, датируемых шестым веком. Их форма — касыда, повествовательная ода в сложном метре и рифме, обычно о любви или войне. В одной из них, написанной поэтом Лабидом, солдат возвращается из похода в деревню и дом, где он оставил свою жену; он находит свой домик пустым, его жена ушла с другим мужчиной; Лабид описывает эту сцену с нежностью Голдсмита, но с большим красноречием и силой.6 В другом случае арабские женщины подстрекают своих мужчин к битве:

Мужество! Мужество! Защитники женщин! Поражайте острием своих мечей!..Мы — дочери утренней звезды; мягкие ковры стелются под нашими ногами; наши шеи украшены жемчугом; наши локоны благоухают мускусом. Храбрецов, противостоящих врагу, мы прижмем к груди, а негодяев, убегающих, мы отвергнем; не для них наши объятия!7

Неприкрытая чувственность — ода Имру'лкейса:

Прекрасна была и другая, та, что скрыта вуалью, как близко, как охраняема! И все же она приветствовала меня.

Я прошел между ее шатрами, хотя ее ближайшие родственники лежали в темноте, чтобы убить меня, все они были проливателями крови.

Я пришел в полночь, в час, когда Плеяды, как звенья жемчужин, скрепляли небесный пояс.

Войдя внутрь, я замер. Она сбросила с себя все халаты, кроме одного, все, кроме ночного одеяния.

Она нежно выругалась: Что это за хитрость? Говори, клянусь тебе, безумец. Звездочка — это твое безумие.

Прошли мы вместе, а она потянулась за нами по нашей сдвоенной дорожке, чтобы спрятать его, мудрого, свои вышивки,

Ушли за пределы лагерных костров. Там в охранной темноте на песке мы улеглись вдали от посторонних глаз.

За косы я ее завлекал, приближал ее лицо к себе, завоевывал ее талию, хрупкую, с кольцами на лодыжках.

Она была прекрасна лицом — без красноты, с благородным лицом, с гладкой, как стекло, грудью, обнаженной ожерельями.

Так жемчужины, еще девственные, видны сквозь темную воду, прозрачные в морских глубинах, сверкающие, чистые, недоступные.

Кокетливо отводит ее, показывает нам щеку, губу, она — газель Вуджры;….

Как у розы, горло ее стройное, белое, как у ариэль, гладкое, к губам твоим приподнятое — жемчуг украшает его.

На ее плечи упали густые локоны, темные, как финиковые гроздья, свисающие с пальмовых ветвей….

Тонкая талия — колодезному шнуру не хватает стройности. Ноги ее гладкие, как стебли тростника, раздетые на берегу водоема.

Утром она спит, вязнет в навозе, едва в полдень встает, надевает дневной наряд.

Мягкие прикосновения ее пальцев — рифленые, как водяные черви, гладкие, как змеи Тобьи, зубастые, как палочки Ишали.

Освещает она ночную тьму, да, как вечерний светильник, что висит в отшельническом скиту для напутствия одиноких.8