– За то ногами и расплатился, – заявил Бубб. – Знаешь, да из берлоги не вынесешь! А я – своими словесными муками. Иной раз в голову такое лезет – не объяснишь что. А тем более – зачем. Вроде обычные слова, а так ловко встанут, что переставлять жалко и хочется бормотать их без устали. Я своим самкам рассказал – они обрадовались, решили, что я новый заговор придумал от леших. Ну, разозлился я, конечно, разогнал их по углам… Охотникам да следопытам рассказал – те ни лешего не поняли. Вот послушай:

– Я знаю, что это такое, – улыбнулся Кратов. – Никакой это не заговор, Бубб. Это называется «стихи». Послушал я тебя и вспомнил одного нашего древнего поэта. Поэт – всё едино что шаман, словами колдовство наводит. Только не злое… Звали его Татибана Акэми. Было у него:

– Стиххи, оххно… – проворчал Бубб. – Опять новые слова! Никакой башки не хватит, чтобы всё запомнить. Знал бы ты, как я с тобой намаялся, когда ты бредил! Из тебя, как из обожравшегося дерьмом дурака, так и пёрли эти диковинные слова. Особенно одно, не выговорить никак…

– Ну, и что за слово, Бубб? – рассеянно спросил Кратов.

– Погоди, язык нужно за ухо завернуть, как у болотника какого… Рра… ррхи… тьфу, леший!.. Ррах-хиосс…

– РАЦИОГЕН?!

Кратову на миг показалось, что мозг его снова, как тогда, на пороге Огненного Капища, взрывается изнутри озарением истины.

Рациоген.

Он вскинулся на локти, пытаясь встать – острая нервная боль искрой скользнула вдоль позвоночника. В глазах зарябило. Переполошённый Бубб попятился в дальний угол берлоги и растерянно присел на закемарившего охотника, что стерёг вход… Пока он награждал того увесистыми оплеухами за ротозейство, попутно вымещая на нём раздражение за свой нечаянный испуг, Кратов лежал, закрыв глаза и стиснув зубы. Снова и снова посылал мысленный приказ безжизненным, бесчувственным своим ногам, требовал подчиниться – хотя бы на чуть-чуть выйти из предательского одеревенения!

– Вот что, Бубб, – прохрипел он, обессилев. – Я должен добраться до своих друзей. Это спасение – моё и ваше.

– Должен… – передразнил тот. – Ходок из тебя – как из меня пловец. Сами мы тебя больше на себе не потащим – лешие запорют на полдороге. Лежи себе, думай! Может, что путное надумаешь, ты же думать горазд.

– Да не могу я лежать, пока вы тут жрёте один другого! – застонал Кратов. – Ну, подлые, я заставлю вас слушаться! Заставлю!..

И он снова набросился на свои мёртвые ноги, обливаясь холодным потом от приступов боли.

– Бубб, гляди! Согнулась… в колене!

Но тот сидел, отвернув мохнатую морду к прогнившей куче валежника, зажмурив теменной глаз, и бормотал заговор собственного сочинения – от трусости и душевного смятения:

<p>5</p>

Услышав шаги в пустом коридоре, Григорий Матвеевич оторвал тяжёлую с недосыпу голову от жёсткого валика дивана. Это был Лерман, и вид его тоже оставлял желать много лучшего. Никто на кораблях миссии не мог спокойно спать и нормально питаться в последние дни, и тут не помогали ни уговоры, ни приказы, ни даже угрозы в двадцать четыре часа списать к дьяволу из Галактики на Землю.

– Вернулись два гравитра, – сказал Лерман тусклым голосом. – Из тех, что ушли в концентрический поиск. То же самое…

– Что биотехн?

– Торчит на месте. Никаких признаков жизни.

– Земляные Люди?

– Тайм-аут. Сидящий Бык донимал расспросами Большую Дубину десять часов кряду, пока тот не повалился на бок и не отключился. Ему-то что, ни заботы ни труда… Сидящий Бык вынужден был возвратиться – началась пурга. Ничего нового вызнать ему не удалось. Кратов с тремя охотниками ушёл к Каменным Людям… и растворился в воздухе.

– В самом деле, откуда Большой Дубине знать, чем закончилось это путешествие? Занятно, не правда ли: вождь Сидящий Бык интервьюирует вождя Большую Дубину! – Энграф заворочался в своём мохнатом плаще, который он употребил в качестве пледа, и сел. – В Парадизе встали все дела, – сообщил он печально. – У Кости был непростой и отнюдь не лёгкий характер, но теперь обнаружилось, что именно этой ложки горчицы нам и не хватало в нашей повседневной амброзии… Гунганг с Рошаром теребят меня о ходе поисков каждые два малых сфазианских интервала. Бурцев грозится прилететь сюда на подмогу…

– Это хорошо, пусть прилетит, – ввернул Лерман.