Читаем Эпицентр полностью

— Это Пророк, — сказал я. — Слыхал про них, но встречать не приходилось.

— Что еще за Пророк? — нервно осведомилась Ольга. — Иоанн Предтеча? А ты, Сережа, у нас, выходит, будущий Христос? Не хотелось бы присутствовать при твоем распятии во искупление чужих грехов.

Она притворялась. Я не чувствовал ее, но и без того догадывался. Она говорила это лишь для того, чтобы я не заподозрил о чем-то. Я толком не знал, в чем я не должен заподозрить. Но что-то подсказывало мне, что Ольга лучше нас с Профессором поняла незнакомца.

— Пророки появились недавно, — объяснил я. — В первые годы их не было. А потом появились. В Зоне многие знают друг друга. А этих не знает никто. Откуда они взялись, где и чем живут, — неизвестно. Они, похоже, люди: едят, пьют, разговаривают. Но разговаривают странно. Появляются внезапно и с места в карьер заводят непонятные речи. Потом так же их обрывают и уходят. В общем в точности как сейчас. Иногда предупреждают о надвигающейся беде. И очень своевременно предупреждают. Но чаще пугают и обличают всех и вся. Доброго слова от них не услышишь. Да вы сами только что убедились. Кое-кого они своими выступлениями сильно раздражают. Их и бить пытались, и даже убить. Говорят, то ли оружие их не берет, то ли рука почему-то не поднимается. Но ни с одним расправиться не удалось. А вот если пытались, то потом обязательно случались неприятности. Иногда кто-то умирал. Их опасаются и избегают. Но никто ведь не знает, где и когда такой объявится.

— Мистика какая-то, — деланным голосом сказала Ольга.

Профессор после некоторого раздумья произнес:

— Мистика не мистика… Здесь много такого, что почище всякой мистики. Позволю себе высказать совершенно произвольное и ни на чем не основанное предположение. (Ох уж эти его экивоки!) С нами со всеми в Зоне что-то происходит. Мы меняемся, кто больше, кто меньше. И каждый на свой манер. Быть может, на фоне тотальной жестокости и безнравственности некие скрытые в нас духовные силы коллективно, так сказать, как у Кошек, породили новую ипостась. — Он помолчал. — Нечто вроде олицетворенной совести, что ли.

— Совесть эта нам тут столько всякого бессовестного наплела, — перебила Ольга. — Я тоже не образцовая прихожанка. Но про Бога, про Люцифера — это уже вне всяких рамок. Для совести.

— Про Бога и Люцифера он, между прочим, излагал вполне научную точку зрения. Можно слепо верить, а можно стараться понять. Ученые, естественно, тяготеют ко второму. Он ведь, говоря о Люцифере, не Бога хулил, а лицемерие святош. Не тех, не наших, а вообще, перевернувших истину с ног на голову. В Зоне давно все перевернулось с ног на голову. А лицемерия, я подозреваю, вокруг нее больше, чем в ней самой. Конкретно насчет Люцифера вроде не очень к месту. Но совесть, она, знаете ли, не всегда правильная, логичная и возвышенная. Совесть непоследовательна и не прекрасна. Она зла, мучит и терзает нас. И мы ее порой ненавидим лютой ненавистью. И представляем в самых неприглядных образах. Мы иногда вообще не понимаем, что наше дискомфортное состояние есть состояние проснувшейся совести. Совесть принято отождествлять с религиозностью. Но верующий и человек с крестом на шее — это отнюдь не одно и то же. С некоторых пор людей с крестами развелось видимо-невидимо. Еще до Чумы бандиты, например, стали очень религиозны, даже строили часовни и церкви, попов звали их освящать. Те, случалось, ходили. Что никак не мешало бандитам оставаться бандитами. О политиках я вообще не говорю. Некоторые теперь в храмах лбы крестят, будто и не помнят, как десятилетиями занимались экзорцизмом наоборот: изгоняли из человека Бога.

Как заметил наш странный гость, религия в Зоне выродилась в Святош, то есть нечто несоотносимое с совестью. Не оттого ли, что до этого атрибуты веры подменили саму веру? В конечном итоге — и совесть. Если допустить, что все живое, оставшееся в Зоне, составляет некую биопсихическую совокупность, то приумножившемуся злу необходим противовес. Не такую ли роль исполняют эти Пророки? Почему не предположить, что сложившиеся условия ведут к материализации необходимых реальностей.

— Ничего себе олицетворенное добро! — фыркнула Ольга.

— А они — не добро. Отнюдь. Ну представьте, что кто-то ходит по нашему периметру и проповедует всеобщую любовь. Фигурально говоря, распнут. Непременно распнут. А этих не распнешь, сразу видно. И Сергей вот говорит. Я, кстати, отнюдь не атеист в буквальном смысле слова. Без веры человек жить не может, и я тоже верю… Это путаная и скучная материя. Но я знаю одно: ложь — религия рабов и хозяев, правда — бог свободного человека! Пролетарский писатель сам, конечно, с правдой не всегда был дружен. Но не в этом дело. В абсолютном смысле, мне кажется, он прав!

В голове у меня царила сумятица. Совесть они или не совесть, я понятия не имел. Сам я, мягко говоря, не всегда поступал по совести. Но все сходилось к одному: я что-то должен и могу сделать. Но, черт побери, я не знаю, что именно!

— Кстати, что он там толковал про Хищную Грязь? — спросил Профессор.