Я-то знал про эти «причуды». Путь в Зону наркотикам сразу перекрыли именно потому, что они, особенно опийные, особенно героин, в наших краях действовали несколько иначе. Они поддерживали жизнь в смертельно поврежденном организме. Но проделывали с человеком и что-то еще, о чем испытавшие на себе рассказывали по-разному. А, вернее, просто не умели рассказать. Об этом знала братва, а особенно Контрабандисты, которых немало полегло с кайфовым грузом под пулями охранников. Пока попытки переправлять в Зону наркоту не прекратились окончательно. Но тревога приезжей особы… С чего бы ей так разволноваться?

— Когда мы уедем, вы тут не расслабляйтесь, — сказал я.

Директор широко улыбнулся.

— Я в тебе, Сережа, не сомневался. Спасибо. А за нас не переживай. У нас сил хватит. Население наше теперь сильно уменьшилось. И отнюдь не за счет лучшей своей части. Так что…

— Бандитов-то теперь, конечно, поубавилось. И патроны они поизрасходовали. Но раньше вы имели дело с несколькими враждующими группировками, а теперь их остатки скорее всего объединятся. Если Комод жив, вы его в поле зрения держите.

— Не боись, — отмахнулся Директор. — Лучше иди… поспи. А то видок у тебя.

Но спать я не пошел, хоть мне и очень хотелось.

ГЛАВА 15

Возле ворот Крепости меня остановил караульный. Он сунул голову в каске в окошко моего джипа.

— Ты куда, Серега, намылился? Головой, что ли, сильно стукнулся?!

— Еще в детстве, — отвечал я.

— Должно уже было зажить. Там же ад кромешный. Там пальба за каждым углом, не слышишь, что ли?!

Пальбу я слышал, но ее интенсивность караульный сильно преувеличивал. Короткие автоматные перебранки вспыхивали кое-где в центре и его окрестностях. Но глобальными военными действиями я бы это не назвал.

— Открывай давай, — проворчал я.

— А ты пропуск предъяви.

— Мне пропуск не нужен, я не ваш кадр. Хочу — приехал, хочу — уехал.

— А я хочу — открыл, а хочу — не открыл, — осклабился караульный.

— Врешь. Ты-то как раз команды выполняешь. Ну позвони Директору.

— Да ехай, шут с тобой! — махнул рукой охранник. — Не нарвись только нигде.

Я изобразил ему дружелюбный оскал.

…По пустынным улицам и площадям разрушающегося города гулял ветер, налетевший из-за реки. Он нес низкие клочковатые облака. На лобовое стекло упало несколько капель, но дождь так и не собрался. Ближе к центру я проехал мимо двух горящих зданий в обрамлении неподвижных человеческих фигур на асфальте. Бой здесь давно закончился, догорающее пламя лениво выплескивалось в почерневшие оконные проемы.

Я свернул к резиденции Ментов, располагавшейся в здании бывшей мэрии. Новые хозяева давно изгадили и разбили колесами прилежащие газоны, а фасад облупился от времени сам собой. Претенциозная лепнина вдоль карнизов местами пообвалилась, местами обросла мхом. Окна первого этажа давным-давно заложили бетонными плитами, а на верхних вместо стекол кое-где была натянута полиэтиленовая пленка. Бывшая мэрия еще в первый год после Чумы стала смахивать на грандиозный свинарник, будто проявив наконец свою истинную, сокровенную сущность. Сейчас ее стены были изъедены частыми оспинами от пуль.

Здесь тоже были видны следы недавнего пожара, но, похоже, он так и не разгорелся, пощадив здание. Зато напротив парадного крыльца дымился с десяток остовов сгоревших легковушек. На ступеньках я увидел генеральского ординарца-шута, бывшего помощника мэра. Я помнил его еще до Чумы. От его былого лоска не осталось и следа. Сгорбленный, неопрятный старик сидел, пригорюнившись, и тупо жевал кусок хлеба. Я остановил машину и подошел к нему.

Он глянул на меня заплаканными глазами, а потом вдруг спросил:

— Вы к кому? Вам назначено?

Мне стало его жаль. Всю жизнь он был и оставался холуем. Даже в прежние времена в собственной конторе он являлся лишь холуем своего шефа. А в вышестоящих инстанциях его холуйство становилось кратным положению упомянутых инстанций в бюрократической иерархии. И при прапорщике-Генерале он продолжал исполнять привычную роль. Потому что не хотел загибаться в трущобах, питаясь отбросами. А к унижениям и издевательствам ему было не привыкать. Разница лишь в том, что после Чумы самому ему издеваться стало не над кем и унижать некого.

Я присел рядом, достал из кармана плитку шоколада и протянул ему. Он машинально взял, содрал обертку и принялся жевать — так же безучастно, как только что хлебный ломоть.

— Где все? — спросил я.

— На совещании, — ответил он без выражения.

— Когда будут?

— Позже. Лучше зайдите завтра с утра.

Я взял его за плечи и легонько встряхнул:

— Очнитесь, уважаемый! Отразите реальную действительность. Ну!

Он выронил шоколадку, и она запрыгала вниз по ступенькам. Но он не обратил на это внимания, вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел на меня. В его глазах едва заметно блеснула искорка осмысленности.

— Где все? — повторил я. — Что здесь произошло?

Он вдруг задрожал и попытался заслониться от меня рукой. Но я еще раз встряхнул его, и он ответил:

— Ночью, когда стали стрелять, все куда-то побежали. Я не знаю куда. Мне ничего не сказали, и я остался.

— А потом?