Читаем Эпицентр полностью

Чумой годы расплодилось! Есть прокурорские и судейские людишки. А вокруг всякий сброд — от охранников из ЧОПа до бывшего помощника мэра города. Тот вообще свихнулся и у прапорщика-Генерала не то в роли ординарца, не то шута.

Они говорят, что закон соблюдают. Но какой, непонятно. У них боевики почище комодовских или муштаевских. Одинаково беспредельничают.

Как они мне все осточертели! Профессор прав в одном: так жить нельзя.

Просто не положено так жить. А как положено в наших условиях? Этого я не знал. Подозреваю, что Профессор тоже не знал, как и остальные, кто задумывался.

В революционные вожди я не гожусь и в полезные последствия революций не верю. Учили историю, знаем. Но и сидеть сложа руки я не намерен. Только ни о чем таком я Профессору не сказал. Вместо этого спросил:

— Так все-таки отчего вы не переедете к Работягам?

— Отчасти я уже ответил на этот вопрос. Их деятельность представляется мне бесперспективной…

— Да к черту деятельность! Из обычного чувства самосохранения. Вы же здесь, извините, бомж бомжом. Вас любой мерзавец может за просто так спровадить на тот свет. А у Работяг и безопасность, и харчи, и вам — особое уважение. Давайте я вас отвезу. Прямо сейчас. Неспокойно мне за вас как-то.

Профессор задумался. Потом покачал головой:

— Нет, спасибо. Я действительно внешне и есть бомж. И убить меня могут очень просто. Но знаете… Я в Чуму все потерял: семью, друзей, работу. И сначала — смысл жизни. А потом мне стало казаться, что я кое-что и приобрел. Я никогда не жил согласно своей воле. Надо мной довлели обстоятельства, долг… Теперь я никто. И в то же время теперь я — это истинный я. Без всего наносного, без поз и экивоков. Мне интересна наука.

Была, есть и останется. И я ею занимаюсь в меру возможностей.

— Не больно-то ей в таких условиях позанимаешься, — буркнул я.

— Не скажите. Не обязательно ставить опыты в пробирках. Банально, конечно, но — я мыслю, значит, я существую. А я мыслю. Мыслю совершенно свободно, ни на кого и ни на что не оглядываясь, ни на какие общепринятые установки, ни на каких авторитетов. Быть может, мои мысли порой безумны.

Но они свободны — от стереотипов, от конъюнктуры и прочей шелухи. А значит, и я свободен, потому что в этом вся моя жизнь. У Работяг, конечно, комфортнее. Но их господин Директор сам так и не понял, чего ему хочется: конституции или севрюжины с хреном? Он просто воссоздал порядки завода, который долгие годы возглавлял. А порядки эти не могут не быть деспотическими. А любая деспотия, даже с самыми лучшими намерениями, даже обусловленная необходимостью, пагубна для свободной мысли. Она ставит мысль себе на службу и ценит только прагматические аспекты, способные принести практическую пользу. Абстрактная наука деспотии неинтересна. Директор приспособит меня к каким-нибудь исследованиям, например, свойств ржавых гвоздей под воздействием факторов

Зоны. В смысле — лучше они становятся или хуже и что ими эффективнее прибивать? Тактично так и уважительно приспособит. Но неизбежно. И спорить с ним бесполезно, ибо он и олицетворяет деспотию. А мне это не нужно, неинтересно. Поэтому я ни за что не поеду к Работягам. Я усмехнулся.

— И здесь анархия. Вот уж воистину: голый человек на голой земле. Странно только, что ученый человек.

— Голым я бы себя все же не назвал, — ответствовал Профессор, оглядывая свой малопривлекательный наряд. — А что касается анархической идеи… Она абсолютно утопична. Но очень соблазнительна. Человек же по натуре своей терпеть не может давления, принуждения, всяких условностей и правил. Но вынужден им подчиняться. А тут, быть может, нам впервые предоставлен выбор: быть свободными или добровольно отказаться от такой возможности. В этом — одна из уникальностей жизни в Зоне.

В словах профессора была своя правда. Я, пожалуй, на его месте тоже не пошел бы к Работягам. Но я возразил:

— При чем тут уникальность? Бомжи и бродяги были всегда и везде. Они и посреди совдеповской деспотии выбирали свободу на свалке, и посреди грянувшей демократии, и потом… Так было и будет. Это явление социально-психологическое.

— Однако, — возразил Профессор, — вы тоже не торопитесь прибиться к

Работягам, хоть, если кому-то и подходите, то именно им. Вы из себя изображаете нечто та-кое… — Он неопределенно пошевелил пальцами, видимо, не находя безобидных слов. — Но, в сущности, вы человек дела и порядка. Тем не менее, хоть мы с вами совершенно разные: по мотивам поведения, его формам и последствиям мне почему-то кажется, что наше с вами одиночество, обособленность имеют одну и ту же основу.

Он, наверно, был прав. Но мне не хотелось развивать эту тему. Меня занимали сейчас другие, куда более животрепещущие.