Читаем ЭпидОтряд полностью

Ольга никогда не занималась фотографией, поэтому она не могла выразить словами, что категорическая мерзость сотворена с запредельным, нечеловеческим мастерством. Свет, ракурс, перемещение камеры, движения моделей, сами люди, не совсем люди и категорически не люди, которых захватил беспристрастный взор объектива… Девушка могла лишь ощутить, как ее затягивает феерия видеонарезки, которая вышла за рамки порнографии так же далеко, как море превосходит лужу. Вышла во всех смыслах, от гениального монтажа до кромешного мрака "сюжетов".

Хотелось, наконец, сбросить опостылевший баллон, сесть на капот ржавой машины и присмотреться внимательнее, чтобы понять — как это сделано? Каким образом обрывочные сцены невероятных извращений и лютого садизма выглядят, словно божественное откровение, образы высокой живописи. Почему гримасы ужасающей боли на лицах восхитительных "моделей" граничат с улыбками невероятного наслаждения, сменяя друг друга в гармоническом совершенстве.

Сначала мир треснул и взорвался, затем пришла боль, не прелестно-декадансная, как в мистическом видосе, а приземленная, настоящая и очень противная.

— Очнись! — приказал Крип, потирая ладонь, которой влепил девушке затрещину. Инквизитор казался очень бледным, совсем как в ту пору, когда умирал от страшных травм.

— Это иллюзия! — прокричал Фидус, щедро раздавая пинки вперемешку с затрещинами. Ольга покрутила головой и увидела, что притягательное отвращение затянуло в иллюзорные сети не только ее. Прочие отрядовцы, так же как Ольга, вздрагивали от ударов Крипа, вертели головами и вообще походили на людей, которые очнулись от сна, но разум их все оставался еще в путах кошмара.

— Очнись! Очнись! — орал инквизитор, молотя по безносой физиономии Савларца, который закатил глаза и осел, опустившись на колени, сложив руки как раскаявшийся грешник. Каторжник нелепо отмахивался, что-то бормоча, как сомнамбула.

Бля, подумала Ольга, растирая гудящие виски. Он же стихи читает! Каторжная морда, все косившая под опытного сидельца, который в понятиях ровнее лазера и не бежал разве что с Терранского централа — да, он в почти молитвенном экстазе читал стихи о большой и светлой любви. И хорошо получалось, черт его дери! Как у человека, что годами шлифует произношение и слог. Видать не обмануло первое впечатление о том, что Савларец на самом деле не битый урка, вот нисколечко..

— Разбей! Разбей его! — уже во весь голос завопил Крип.

Выстрел из громовой пушки БоБе ударил почти так же больно, как ладонь Крипа. Живой экран поддался лишь после третьего выстрела, осыпавшись радугой осколков. Каждый из них падал медленно, словно пушинка, и каждый превратился в отдельную картину, вызывающе отвратительную и восхитительно прекрасную. Каждая манила, обещала и показывала…

Священник крутанул вентиль, переключая орудие в режим широкого распыления. Восславил Императора и нажал рычаг, поливая мираж дымящимся фонтаном, как из душевой форсунки. Колдовские осколки умирали медленно, расплываясь кляксами всех цветов радуги, падали на грязный асфальт, светясь, будто маленькие капли солнца. И все же умирали.

— О, Бог наш, Император, — потрясенно пробормотал кто-то, вроде бы Святой Человек.

А Грешник поступил совсем просто, он взял нож и выколол себе левый глаз, который соблазнил хозяина бесовскими искушениями. Эфиоп с удовольствием избавился бы и от правого, но долг требовал сохранять боеспособность, а слепой — не воин. Впрочем, Ольга покаянного самоистязания не увидела, поскольку глядела на фигуру, что скрывалась за миражом.

Она была здесь с самого начала, однако терялась за сверканием высокохудожественной порнографии. Тонкая женская фигурка, будто вырезанная из хрусталя, облаченная во что-то невесомое и такое же хрустально-искрящееся. Силуэт, заставляющий вспомнить о диснеевских феях, кажется, сейчас раскроются стрекозиные крылья и унесут чарующее создание прочь.

— Ну вот, зерцало разбили. Какие вы скучные…

Сияние скрадывало черты лица, однако тон не оставлял сомнений — "фея" капризно надула губы.

— Изыди, — строго потребовал Священник, однако, не спеша распылять кислоту.

— Ай-яй-яй, служка трупа, — укорила "фея", и голос ее зазвенел еще призывнее, еще очаровательнее. Ольга никогда не чувствовала в себе пристрастия к собственному полу, но в это мгновение захотелось обнять и поцеловать хрустальную чаровницу отнюдь не сестринским поцелуем. Судя по нужному дыханию спутников, колдовство зацепило всех. Хотелось упасть на колени и начать поклоняться "фее".

— Вы пришли в мой дом и начали грубо ломать мои игрушки. Это нехорошо.

Теперь в словах искрящейся фигурки послышалась явственная угроза, да и сам голос изменился, в нем начали проскальзывать рычащие, басовитые нотки, словно человеческий голос блистательно, но все же не идеально имитировала волчья пасть.

— Стреляем? — тихо вопросил Деметриус, сжимая рукоять оружия до боли в пальцах.