— Из того, что Мавр говорил мне о любви, — Лафарг вспомнил вагонную беседу, — я могу заключить, что он это стихотворение воспринимает, видимо, как вы.

— Конечно, мы, очевидно, оказываем друг на друга влияние даже в таких вопросах. Что же касается нашего учения, — Энгельсу захотелось вернуться к оставленной теме и внести тут окончательную ясность, — то я не стану перед вами отрицать, что принимаю известное самостоятельное участие в его разработке. Но…

Вошла Лиззи.

— Я услышала, что тут читают стихи.

— Со стихами мы уже покончили, Лиззи. Сейчас речь совсем о другом. Призываю тебя в свидетельницы справедливости того, что я хочу сказать нашему молодому другу о его будущем тесте… То, что вношу я, дорогой Лафарг, Мавр может легко сделать и без меня, за исключением, может быть, двух-трех специальных областей. А то, что сделал он, я никогда не мог бы сделать. Маркс стоит выше, видит дальше, обозревает больше и быстрее всех нас, его единомышленников и друзей.

Лафарг вопросительно взглянул на Лиззи.

— Фред напрасно призвал меня в свидетельницы, — покачала она головой. — Я не берусь судить о таких вещах. Я только знаю твердо, что они не могут жить друг без друга.

— О женщина! — воскликнул Энгельс. — Мы только что так возвышенно говорили о вашем роде, и вот ты явилась, чтобы все опровергнуть… Нет, дорогой Лафарг, это не слепое восхищение. Я действительно всю жизнь играю вторую скрипку и чрезвычайно рад, что у меня такая великолепная первая скрипка. Особенно ясно это всегда становилось в кризисных ситуациях в дни революционного развития событий. В момент, когда надо действовать быстро, Мавр, как никто, умеет найти верное решение и тотчас направить удар в самое важное место. В спокойные времена случалось, что события подтверждали мою, а не его правоту, но в революционные — его суждение почти всегда безошибочно.

— Фред! Ты послушай, какую хулу изрыгает на меня этот неблагодарный человек! — В двери столовой появился Гумперт, а за ним его многолетний пациент.

— Да, — входя вслед за врачом, сказал Маркс. — Я утверждаю, что мой «Капитал» был бы окончен гораздо раньше, если бы он не давал мне от моих проклятых карбункулов мышьяк. Я от мышьяка глупею!

Всем стало смешно. И когда разошлись по своим комнатам, то еще долго улыбались, вспоминая жалобу Мавра.

Бракосочетание Лауры и Лафарга состоялось весной следующего года второго апреля. Маркс и Энгельс присутствовали при этом в качестве свидетелей. Но на свадьбе, которую справили восьмого апреля, Энгельс из-за неотложных деловых обстоятельств быть не мог.

Получив от Энгельса очередное письмо, Маркс позвал Лауру с Лафаргом и сказал им:

— Оказывается, ваша свадьба отмечалась повсеместно. Смотрите, что пишет Фред. — Он взял листок и прочитал: — «Свадьбу мы здесь тоже отпраздновали. И с большой торжественностью: собакам надели зеленые ошейники, для шести ребят был устроен званый чай, огромный стеклянный кубок Лафарга служил чашей для пунша, даже ежа напоили пьяным».

— Как это мило! — сказала Лаура.

А Маркс вдруг снова вгляделся в текст письма и воскликнул, видимо обиженный за своего зятя:

— Позвольте, почему Фред пишет «стеклянный кубок»? Он же хрустальный!

— Нет, Мавр, — бесстрашно глядя в глаза тестю, проговорил Лафарг. Кубок действительно стеклянный.

— И вам это было известно?

— С самого начала, Мавр. Еще в Бордо.

— Да как же вы посмели морочить мне и Энгельсу голову?

— Я бы, конечно, мог сослаться на безумие влюбленного, но не делаю этого. Мои действия были совершенно сознательные. Я знал, что вам будет более приятно, если я подарю Энгельсу не стекло, а хрусталь, и вы больше расположитесь ко мне, что, в свою очередь, могло приблизить наш брак с Лаурой.

— Но Энгельс! — продолжал ужасаться Маркс.

— Энгельс, я это заметил, сразу понял, что кубок стеклянный. Как благородный человек, он промолчал об этом тогда и молчал еще семь месяцев. Но как человек, для которого истина дороже всего, он теперь, после свадьбы, разоблачил мою военную хитрость. Видимо, в воспитательных целях он хочет, чтобы мы с самого начала совместной жизни привыкали к сочетанию меда и дегтя.

— Как всегда, Фред поступил мудро, — решительно, но и с ноткой примирения в голосе сказал Маркс.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ