— А ну-ка, братцы, у кого пика повострей? Надо воз прощупать, авось еще рыбину проткнем… Ха-ха! — по-озорному громко закричал веселый Ермилка и выхватил пику у соседа.

— Погодь, толсторожий! — заплакав, что есть силы заорала тетка. — Там ощо хозяин мой…

Вдруг весь воз вздрогнул и снизу доверху зашевелился, из сена вылезли еще четыре бородача с короткими винтовками. Посапывая и пыхтя, они конфузливо сдернули с голов шапки. Старик сказал пикетчикам:

— Не трожьте нас, ребята. Не делайте нам бесчестья…

— И не совестно вашим харям-то, казаки? — обрушились на них пикетчики. — Богатых защищать лезете да администрацию набеглую?.. А сами-то вы кто? Голытьба ведь…

— Точно, голытьба, — глядя в землю, забурчали пойманные. — Мы в долгах ходим у богатеев да у старшин… Вот и опасаемся перечить-то…

— Айда, приклоняйтесь в непослушную. А нет — шубы перешивать учнем вам, пыль полетит, — потряс губастый Ермилка нагайкой.

Баба по-злому заголосила, заругалась:

— Ах вы, черти. Опять кроволитья захотели?.. Видно, дожидаетесь, чтоб батюшко Исус Христос опять заплакал!

— Как заплакал? — разинули рты казаки и посунулись к Матрене.

— Как, как, — огрызнулась она, отирая горстью слезы: — Неужто не слыхали — у Анны Глуховой спасов образ плакал горькими, когда проклятый генерал Черепов расстреливал вас, дураков бородатых, возле круга-то?..

Казаки переглянулись и закрутили головами.

С высоты пустынных небес глядел холодным глазом месяц. Каленый мороз крепчал. Раздираемые морозом, потрескивали бревна в избах. Казачьи бороды, мохнатые лошаденки, оголенные ветви деревьев в садах и огородах запушнели инеем. Мороз словно клещами щипал носы, уши, жег щеки, леденил кровь, прохватывал зябким холодом насквозь. Но возбужденное казачество всю ночь не расходилось. Число костров умножилось.

2

Зацветало над Яиком памятное утро 13 января 1772 года. Народ на Толкачевой все прибывал и прибывал. Отставные и служилые казаки, конные и пешие, малолетки, подростки, жены, матери, кто вооружен ружьем, кто саблей, кто пикой, а то и просто палкой — все это человеческое скопище шумело, волновалось, ребятишки затеяли игру, собаки носились взад-вперед, весело полаивали. Что делать, на что решиться — казаки не знали. «Мы правды ищем, своих правов добиваемся, а не кроволитья…»

— Ох, будет, будет кроволитье… — прорицали старухи.

— Глянь, пушки расставляют! — заголосили мальчишки и живо стали взбираться на деревья. Собачонки, крутя хвостами и задрав вверх морды, игриво облаивали их, как белок.

Действительно, на пригорках вблизи войсковой избы расставлялись по приказу генерала пушки с таким расчетом, чтобы они могли «анфилировать» улицы. За пушками строилась регулярная команда Алексеевского пехотного полка, сто пятьдесят человек старых солдат.

— Изничтожить хотят нас, — подавленно толковали между собою казаки.

Слухи о плачущем образе спасителя все крепли. А вот и сама Анна Глухова, крупная, колченогая, средних лет казачка. Окруженная толпой, она шла с базара, несла за ноги окостенелого на морозе зайца-беляка.

— …а вдругорядь он, батюшка, плакал, когда из войска требованы были казаки в легион… Теперича такожде плачет, это уже в третий раз… Ох, быть беде, быть беде, — печалилась казачка Анна, крутя головой и горестно причмокивая.

— Верно, тетка! — закричал народ и большой толпой повалил в дом Анны Глуховой.

Церковный староста, благословясь, снял с божницы образ, всмотрелся в изображенный лик Христа, слез текущих не заметил, но все же усмотрел, что от глаз шли высохшие ручейки, как бы намазанные маслом. Еще завернули к старухе Бирюковой за образом Богородицы.

Когда на Толкачевой улице заметили подходившую процессию с иконами, а в Кирсановской и Петропавловской церквах затрезвонили во все колокола, несметное скопище бросилось к иконам, мгновенно обнажило головы, и, как один, все упали на колени. И в тысячу уст завопили:

— Господи, Сусе Христе!.. Заступись, помилуй! Постой за дело правое. Боже, Боже наш… Погибаем!

Пока проносили иконы в церковь, все непокорное воинство, весь народ лежал, уткнувшись лбами в землю, у всех горячие слезы текли в холодный снег.

— Спаси, спаси нас, владыко Господи…

В это время генерал Траубенберг заряжал картечью пушки, а еще вчера посланный им гонец скакал к Оренбургу с донесением о восстании казаков и с просьбой выслать немедленную помощь.

Народная громада повалила с Толкачевой улицы вслед за иконами и, пройдя версту, остановилась возле Петропавловской церкви. Пока в храме пели молебен, пока непокорными казаками испрашивалось Божие благословение пред началом решительных против врагов действий, священник Васильев, у которого лежало сердце к бедноте, заметив среди толпы высокого сутулого казака Максима Шигаева[63], сказал ему:

— Пойдем, друже, к гвардии капитану Дурново, укланяем его как-нибудь.

Придя в войсковую канцелярию, Шигаев упал Дурново в ноги:

— Войско просит тебя, исполни, батюшка, все по указу пресветлой государыни.

— Пусть войско разойдется по домам, — ответил Дурново, — тогда дней чрез десять я все дела разберу.