Не остались в долгу и чиновники, которых Ельцин с декабря 1985 года уволил или понизил. „Вы все разбили в пух и прах, — заявил профессор экономики, бывший первый секретарь райкома Владимир Протопопов, — а когда дело дошло до созидания, тут-то вы, Борис Николаевич, и споткнулись“. Юрий Прокофьев, партийный функционер, изгнанный Ельциным в городской совет, напомнил ему о его выступлении на XXVII съезде КПСС в 1986 году, когда тот сказал, что ему недоставало смелости и политического опыта, чтобы высказаться раньше. „Что касается смелости — она у вас есть, а политической зрелости не было и сейчас нет. Единственное, чем можно это объяснить, — так это вашим характером“. А. Н. Николаев из Бауманского района заявил, что Ельцин совершил „партийное преступление“ и „кощунство“, что в его поведении проявился „тот самый начальственный синдром, против которого он выступал на съезде партии [в 1986 году]“. В качестве примера проявлений этого синдрома А. И. Земсков из Ворошиловского района привел невнимательность Ельцина к правилам этикета, которые всегда строго соблюдал Виктор Васильевич Гришин: „Это безобразие, когда… ни один первый секретарь райкома не мог напрямую позвонить секретарю горкома. В течение двух лет мы должны были помощнику докладывать, зачем первый секретарь райкома хочет обратиться к первому секретарю горкома“. Другие ораторы прибегли к насмешливым сравнениям: опять с Наполеоном („элементы бонапартизма“); с генералом, гарцующим верхом на коне („на коне перед обывателем“); с Юлием Цезарем („пришел, увидел, победил“ — это не для нас лозунг»); и даже с Христом (антикоммунисты «пытаются сделать из Бориса Николаевича Иисуса Христа, который за свою страшно революционную приверженность к социальному обновлению и демократии пострадал»). Позже некоторые из выступавших просили у Ельцина прощения[546], но в тот вечер в зале царило злорадство.

К микрофону подошел Ельцин. Горбачев поддерживал его под локоть. Когда он заговорил, первые три ряда засвистели, затопали и закричали «Долой!». Горбачев жестами призвал их успокоиться и сказал: «Хватит, прекратите!»[547] Ельцин снова каялся в еще более униженной форме, чем на Пленуме ЦК и заседании Политбюро, — каялся перед партией, перед товарищами по Московской партийной организации и «перед Михаилом Сергеевичем Горбачевым, авторитет которого так высок в нашей организации, в нашей стране и во всем мире». «Амбиции, о чем сегодня говорили», были песней сирен. «Я пытался бороться с ними, но, к сожалению, безуспешно». Ельцин сказал, что, если подобное повторится в будущем, его следует исключить из партии.

После того как собравшиеся разошлись, Ельцин, обессилев, уронил голову на стол президиума[548]. Когда он вернулся в больницу, Наина Иосифовна назвала охранников фашистами, что было самым худшим оскорблением для советских людей ее поколения, и велела им передать Горбачеву, чей приказ они исполняли, что он преступник[549].

Согласно резолюции горкома, его первым секретарем вместо Ельцина был избран Лев Зайков, секретарь ЦК по военно-промышленному комплексу (эту должность в 1970-х годах занимал Яков Рябов), догматик и консерватор. Зайков, бывший председатель Ленинградского горисполкома, стал секретарем в июле 1985 года, одновременно с Ельциным, а в Политбюро вошел в феврале 1986 года. 13 ноября главной темой «Правды» стал сокращенный отчет о заседании 11 ноября. 18 февраля 1988 года, ровно через два года после того, как ЦК избрал Ельцина кандидатом в члены Политбюро, это назначение было отменено. Зайков хвастался Михаилу Полторанину, что «эпоха Ельцина закончилась»[550].

Глава 7

Феномен Ельцина

В начале декабря 1987 года Ельцин был переведен из ЦКБ в санаторий Совета министров СССР в Барвихе, западнее Москвы. Там, среди лесов, в спокойной атмосфере, он пробыл до февраля 1988 года. Из Свердловска приехала его мать; друзья по УПИ присылали цветы, открытки с пожеланиями выздоровления, по очереди проведывали его каждую неделю. Свое состояние Ельцин рисует в «Исповеди на заданную тему» как смесь навязчивого самоанализа и безразличия к течению времени: