Получаю, например, такие письма: „Еще ХРУЩЕВ пытался всех нас одеть в телогрейки, ничего у него не вышло, не выйдет и у тебя. Воровали и будем воровать“. Товарищи, разорвать это кольцо мы можем только общими усилиями…

Мне напоминают, что через 3 года мне придется отчитываться и отвечать за те авансы, которые я надавал. Я к этому готовлюсь и намерен эти годы полностью отдать борьбе.

Есть такая записка: „Планы у тебя наполеоновские, куда ты влез? Просто ГОРБАЧЕВУ понадобился такой человек, убирайся к себе в Свердловск, пока не поздно“. (Из зала крики „позор“.) Успокойтесь, товарищи; я думаю, что этот вопрос не из этого зала, а затесалась записка, полученная ранее. Писал ее, видимо, больной человек. …

Выражают беспокойство, надолго ли хватит мне сил при таком жестком графике. Могу товарищей успокоить. Здоровье у меня крепкое, пока не жалуюсь. Если начнет сдавать, увеличу отдых на пару часов. Но сейчас надо работать не жалея сил, иначе мы перелома не добьемся. Еще записка: „Надеемся, что через год Вы по-большевистски расскажете, что Вам не удалось сделать“. Хорошо, договорились — через год расскажу»[464].

Ельцин здесь продемонстрировал комплекс, который Эрик Эриксон назвал личным и профессиональным «сверхподчинением». Сделанная Эриксоном зарисовка Мартина Лютера, проявлявшего этот комплекс, очень напоминает поведение Ельцина в тот период времени: «Некоторая тяга к созданию проблем, мятежное насмешничество в драматических ситуациях беспомощности и любопытная честность (и честное любопытство) в стремлении во что бы то ни стало добраться до сути, фатальной сути, подлинной сути»[465]. Сверхподчинение, как доказал Лютер из Виттенберга, может стать предвестником бунта, если легко возбуждаемая склонность концентрироваться на средствах совпадет с неуверенностью в целях. Точно в такой ситуации и находился Ельцин в мегаполисе.

Глава 6

Бунтарь

На советском Олимпе Ельцину всегда было нелегко, жесткие требования протокола душили его. В отличие от Свердловска в Москве его коллеги жили в разных районах города, редко общались друг с другом и не занимались вместе спортом. «С кем-то просто повстречаться, контактировать было почти невозможно», — писал он в «Исповеди на заданную тему». Первого секретаря окружал плотный кокон, сплетенный службами безопасности. «Если едешь в кино, театр, музей, любое общественное место, туда сначала отправляется целый наряд, все проверяет, оцепляет, и только потом можешь появиться сам»[466].