Читаем Эликсиры дьявола полностью

Как только рассвело, вошел в мою камеру тюремный надзиратель со своими служителями, снявшими оковы с разболевшихся моих рук и ног. Мне сообщили при этом, что вскоре меня поведут к допросу. Глубоко сосредоточившись в самом себе и освоившись с мыслью о близкой смерти, я отправился в кабинет судебного следователя. Я уже подготовил в уме свое показание так, чтобы изложить его вкратце, но не пропустить важных подробностей. При входе моем в кабинет следователь встал с кресла и быстро подошел ко мне. Вид у меня, надо полагать, был чрезвычайно расстроенный, так как радостная улыбка, сиявшая на лице следователя, быстро сменилась выражением глубочайшего сострадания. Схватив меня за обе руки, он потихоньку усадил меня в собственное свое кресло, а затем, пристально глядя на меня и говоря торжественным тоном, медленно и с расстановкой объявил:

— Господин Кржчинский, могу сообщить вам радостную весть: вы свободны. Возбужденное против вас судебное следствие прекращено по высочайшему повелению. Оказывается, что вас смешали с другим лицом, на которое, впрочем, вы изумительно похожи. Ваша невиновность доказана теперь. Вы свободны!

Мне показалось, будто все с жужжаньем завертелось вокруг меня словно в вихре. Казалось, будто не один, а целая сотня судебных следователей глядит на меня сквозь дымку густого тумана. Лица их быстро мелькали передо мной, и наконец все исчезло в глубоком мраке. Некоторое время я, очевидно, был в беспамятстве. Очнувшись, я почувствовал, что мне трут виски одеколоном. Когда я в достаточной степени оправился, следователь прочел мне краткий протокол, в котором заявлялось, что он известил меня о прекращении судебного следствия и отдал приказ о моем освобождении из тюрьмы. Я молча подписал этот протокол, так как чувствовал себя не в силах выговорить ни одного слова. Добродушие и участие, с которыми глядел на меня следователь, вызывали у меня страстное желание добровольно сознаться теперь, когда меня сочли невиновным и освободили от суда и следствия. Мне хотелось рассказать судье все мои злодеяния, а затем тут же умереть, вонзив себе нож в сердце. Я собирался уже выполнить свое намерение, но следователь, очевидно, не хотел меня слушать, а настаивал, чтобы я поскорее ушел. Я машинально направился к дверям. Он пошел за мною и, выйдя в коридор, сказал, понизив голос:

— Здесь я уже не следователь, а потому считаю себя вправе вам сообщить, что в первое же мгновенье, как только я вас увидел, вы чрезвычайно меня заинтересовали. Вы, без сомнения, и сами согласитесь, что все как будто говорило против вас. Тем не менее я в продолжение всего следствия искренне желал, чтобы вы не оказались отвратительным злодеем-монахом, за которого вас принимали. Теперь позволю себе сказать вам по секрету, что вы не поляк, родились не в Квечичеве и не Леонард Кржчинский.

Я подтвердил совершенно спокойным и твердым тоном:

— Да, вы правы.

— А также и не особа духовного звания? — осведомился судебный следователь, потупив глаза, вероятно для того, чтобы избавить меня от своего инквизиторского взгляда.

В душе у меня поднялось опять бурное волнение.

— Угодно вам меня выслушать? — спросил я возбужденным тоном.

— Тс, — прервал меня следователь, — я убеждаюсь теперь в совершенной правильности моих первоначальных предположений. Вижу, что обстоятельства сложились в данном случае загадочным образом и что роковые судьбы поставили вас самих в таинственное соотношение с некоторыми высокопоставленными особами при здешнем дворе. Мне не подобает глубже вникать в эту тайну, и я счел бы совершенно неуместной для себя дерзостью, если бы вздумал выведывать от вас какие-либо сведения о настоящем вашем имени и о чрезвычайно своеобразной обстановке вашей жизни. Как вы думаете, однако, не лучше ли было бы, если бы вы немедленно уехали отсюда и таким образом сразу отделались от всего, способного угрожать вашему спокойствию? После того что случилось, пребывание здесь, без сомнения, не может быть вам приятно.

По мере того как говорил следователь, я чувствовал, что мрачная тень, лежавшая тяжелым гнетом на моей душе, быстро исчезает. Жизнь снова раскрывалась передо мною, и радость прилила к моему сердцу кипучим ключом горячей крови. Образ Аврелии воскрес в моем сердце, а между тем вдруг требуют, чтобы я уехал отсюда, уехал от нее. «Разве я могу ее покинуть?» — глухо проговорил я, не замечая, что рассуждаю вслух. Следователь взглянул на меня с величайшим изумлением и прошептал:

— Кажется, теперь я понял все! Дай бог, господин Леонард, чтобы не сбылось очень дурное предчувствие, возникшее у меня как раз в эту минуту относительно вашей личности.

Тем временем в моей душе все уже окончательно изменилось. Раскаяние исчезло из нее. Оно сменилось преступной дерзостью, которая и позволила мне с лицемерным спокойствием спросить у следователя:

— Вы, значит, все-таки считаете меня виновным?