Читаем Эликсиры дьявола полностью

Письмо игуменьи словно тысячью ножей пронзило мое сердце. Так как слова ее совершенно согласовались с замечаниями отца Леонарда по поводу моих проповедей, то я нисколько не сомневался в том, что настоятель восстановил ее против меня и моего ораторского таланта. В душе моей закипел гнев. При виде отца Леонарда я с трудом сдерживал дрожь бешенства. Часто приходила мне в голову мысль уничтожить его, но я сам с испугом отшатывался от нее. Упреки игуменьи и настоятеля приводили меня в сильнейшее раздражение и были мне тем тяжелее, что сам я в глубине души чувствовал их справедливость. Несмотря на это, я не изменял своего поведения, выпивая ежедневно несколько капель вина из чудесной бутылки, я все больше укреплялся в нем. Я продолжал украшать свои проповеди искусственными цветами риторики, старательно разучивал мимику и жестикуляцию. Благодаря этому я стяжал неслыханный успех и обожание толпы.

Однажды рано утром я сидел один в исповедальне, погруженный в свои мысли. Сквозь разноцветные стекла церковных окон пробивались лучи восходящего солнца и бросали кругом трепетный свет. В храме было тихо и пусто. Под высокими сводами отдавались только шаги послушника, прибиравшего церковь. Вдруг около меня что-то зашуршало, и я увидел перед собою высокую, стройную женщину, — судя по костюму, иностранку. Она вошла в церковь через боковые двери и приближалась ко мне с очевидным намерением исповедаться. Лицо ее скрывалось под густой вуалью, но все движения были полны неизъяснимой грации. Незнакомка опустилась на колени, из груди ее вырвался глубокий вздох. Я чувствовал на своем лице ее горячее дыхание. Меня охватило какое-то одуряющее очарование еще прежде, чем она заговорила. Как описать мне своеобразный, глубоко проникающий в душу звук ее дивного голоса! Каждое ее слово хватало меня за сердце. Незнакомка каялась, что питает запрещенную любовь, с которой давно уже напрасно борется. Эта любовь греховна потому, что тот, кого она любит, навеки связан священными обетами. Сама она, обезумев от отчаяния, прокляла эти обеты. Голос ее дрожал и прерывался. «Это ты, ты, Медард! — вырвалось у нее вдруг сквозь бурные рыдания, заглушавшие ее слова. — Тебя люблю я так невообразимо!» Нервы мои достигли высокой степени напряжения, как в разгар смертельного боя. Я был вне себя. Мою грудь разрывали незнакомые мне чувства. Взглянуть на нее, прижать ее страстно к своему сердцу, изнемочь от счастья и страдания, хотя бы мгновение этого блаженства пришлось купить ценою вечных адских мук, — вот чего властно требовало все мое существо. Незнакомка молчала, но я слышал ее прерывистое дыхание. В припадке отчаяния, с трудом собравшись с силами, я, наконец, заговорил. Совершенно не помню, что я сказал, знаю только, что она молча встала и удалилась, а я, крепко прижав к глазам платок, словно оцепенев, остался сидеть в исповедальне, ничего не сознавая.

К счастью, никто не приходил больше в церковь, и я мог незаметно уйти в свою келью. Все предстало теперь предо мной в ином свете. Как глупы, как ничтожны показались мне все мои стремления! Я не видел лица прекрасной незнакомки. Несмотря на это, она жила в моей душе и смотрела на меня своими очаровательными темно-голубыми глазами, сулившими блаженство. В них блестели слезы, которые падали на мое сердце и зажигали в нем пламя. Его не могли потушить никакая молитва, никакое покаяние, никакие истязания плоти, хоть я и перепробовал все эти средства. Смиряя свою плоть, я бичевал себя до крови, лишь бы избежать грозившей мне вечной муки, потому что огонь, который зажгла во мне незнакомка, возбуждал во мне греховные желания, совершенно неведомые до тех пор, и я не знал, как избавиться от этой сладостной пытки.