После кино мы вернулись домой, мы жили по соседству. Так одиночество дало течь, я что-то стал понимать о теплоте. А еще понял, что вырасти кем-то – так трудно. Такие мысли возникли у меня вместо холодящего ужаса, с которым я вглядывался во время своих одиноких походов – ночью у костра – в звездные потемки. Спасибо Ирке.

<p>XI</p>

Семья N. владела старинной дачей в Томилине. Когда-то дом и участок подверглись социалистическому дележу, и то, что оставалось во владении, представляло собой веранду с круглым столом под абажуром, проваленным топчаном и буфетом, а также две небольшие комнатки с годящимся в музей платяным шкафом, где висели платья, в которых могли стремиться в Москву героини Чехова, с настоящими брюссельскими кружевами, воспетыми Осипом Мандельштамом. По ночам половицы скрипели под осторожной поступью призраков; запевала по осени свою вьюжную песню печка; сортир находился в дальнем конце сада и именовался Иван Иваныч. У соседей имелась коварная собачонка – прыгучий пудель Флик, от которого полагалось прятать со стола все съестное, необыкновенно ценное в те скудные провизией времена. Еще вспоминаются заросли чубушника – этого подмосковного ароматного «жасмина», а также белоснежные ряды вдоль Рязанского шоссе, составленные из горок яиц: в те времена работникам птицефабрик зарплата выдавалась продукцией, которой они торговали на обочинах, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Построил некогда эту дачу Феликс Бальсон, инженер паровых машин.

Что может быть романтичнее ангельского голоса, поющего на языке, который невозможно понять, но от которого ощущаешь каждое слово? Cocteau Twins – как раз об этом. Это не просто музыка, а целый внутренний мир, где вместо слов – невидимые связи, ощущение интуитивного понимания и что-то невыразимое, но такое близкое. Эти треки были словно Пандора, скрывавшая внутри себя вселенную чувственности и тоски, не связанной с реальностью, но полностью вписанной в состояние души. Голос Элизабет Фрейзер – он как перешептывание сна, в который влюбленность погружает без остатка. Этот голос будто выходит за пределы слов и звуков, создавая нечто вроде нового языка, который на самом деле не требует перевода.

Мелодии Cocteau Twins преломляются на грани реальности и фантазии, как если бы где-то между этим всем был тот тайный, но интуитивно понятный нам язык, на котором говорит голос влюбленной в вас вселенной.

<p>XII</p>

Достаточно было родиться не там, где полагалось, расти не там, где хотелось бы, жить не там, где надо, жениться не на той и не на этой, – чтобы в сорок три года подсесть в баре к ней, сумочка Fendi, черное платье в обтяжку, ноги, удлиненные каблуками лодочек, русые волосы и витающий тревожный запах камфоры – чуть обморочный, – когда он его расчувствовал, тогда-то, почти всегда руководимый ароматами уверенней, чем зрением, он и предложил заказать еще бурбона, получил улыбку и кивок в ответ, а через час вышел с ней, мечтательной, веселой и шаткой – под руку на дорожку, ведшую в сторону главного корпуса отеля, где они оба поселились, и окунулся головой в бездонное и такое близкое одновременно звездное небо – здесь, на севере Израиля, в курортном местечке а-Гошрим, где в начале августа круглосуточно влажно и жарко, как у черта под мышкой, а метеориты начинают сыпаться, будто мелочь в карман нищего после прожитого дня, – он под звездным дождем привел ее в свой номер. В а-Гошрим они оба были ради одной и той же ежегодной конференции, оба присматривались друг к другу не первый раз, оба лечили рак протонным излучением, работали в госпиталях в разных концах страны, и оба, одинокие на данный момент, приехали заблаговременно, прихватив выходные. Он неловко, смущенно опустился в кресло, прошли те времена, когда он заваливал девушек поцелуем, а она милостиво достала из сумочки косметичку, оттуда две таблетки и пакетик травы, смастерила джойнт, и, сглотнув по допингу, они раскурили трубку мира, распахнув окно настежь во тьму, то и дело вспыхивающую гаснущими метеоритами, поцокивающую вскриками цикад и украшенную журчанием невысоких водопадов – со скалы, увитой лианами, мимо которой они только что шли.

– Как думаешь, почему в Израиле никогда не было серийных убийц? – продолжил он начатый в баре разговор. – Маньяков тут еще не было. Другие жанры исчерпывают это дело…

– Слишком тесно, все на виду. И есть шанс угробить родственника. Эволюция диктует приличия.

– Каин и Авель – близнецы. Но ведь были нераскрытые дела?

– Были. Например, убийство Арлозорова. Или Рабина.

– Фу, это политика.

– А у нас все убийства политические. Если даже чистый криминал или бытовуха. Господь найдет, как это применить к системе ненависти, жадности и бесчестия, которая называется политикой.

– Мы не на митинге. Ты уже хочешь меня?

Она скинула туфли и забралась на кровать, выдирая из-под простыней подушку.

– Мы можем еще немного побыть друзьями? – спросил он робко.

– Конечно, милый, не торопись.

– Я в порядке, просто устал жить против воли.

– Понимаю. А что тебе сейчас шепчет желание?