Читаем Элегии для N. полностью

Сколько раз я испытывал на вокзале эту сосущую тревогу, неподотчетное волнение, накатывающее исподволь… Стоит ведь только кинуться к проводнику – как на следующий день третья полка тихо толкнет и упокоит тебя влет, – и ты очнешься от тишины: степь под Оренбургом, кузнечики, трубачи, кобылки – стрекочут, нагнетая во всю ширь густые волны трезвона, будто бьют прозрачной мощью в тугой бубен горизонта; солнце садится в кровавую лужу далеких перистых облаков; стреноженные кони, утопая по холку в цветистых травах, переступают, вскидывают хвосты, взмахивают гривами; поезд медленно, беззвучно отплывает, вкрадчиво вступают постуком колеса – и ты вновь отлетаешь в путевую дрему, как больной в морфийное забытье. Дня через три, сойдя на рассвете с поезда где-нибудь в Абакане, ты отправишься отлить в пристанционный сортир, задохнешься, зажмуришься от аммиачной рези и, обезоруженный, с занятыми руками, – получишь сзади по темечку кастетом, очнешься в склизкой кислой темноте за мусорным контейнером, раскроенный, обобранный, без ботинок, в одной майке, – а через месяц на вокзале в Хабаровске будешь не против за стакан клопомора и пару сигарет рассказать для знакомства, для смеху новым корешам, какой ты был в Москве справный, как ездил в лифте и машине, какая была жена, какая работа и собака…

Москва ускользает и возрождается, город почти в одночасье под общим наркозом тотальных перемен был разрушен и отстроен заново, так что стоит начать масштабное культурологическое осмысление современности города, преломленной в будущее через исторические его ландшафты. Это должна быть не простая описательная функция краеведения, но экзистенциальное усилие по вживанию и удержанию города в интеллигибельной области бытия. Требуется создать путеводную энциклопедию по времени и месту столицы.

Тем более что столько произошло разрушений – и не меньше уже произошло строительства, что город ускользает от нас – его недавний образ растворился, и новая существенность его уже создана, но за ней почти не поспеть, не угнаться, нужна чертова дюжина гиляровских-скороходов, с репортерской мертвой хваткой и зорким умозрением, чтобы собрать и взрастить образ царского улья…

И что такое вообще литература, как не путеводитель по мысли, сюжету, наконец, по языку? Литература – это не просто рассказ о событиях, о героях или их переживаниях. Это попытка проникнуть в глубь вещей, туда, где мысль соединяется с реальностью. Каждая строчка, каждая метафора – это нить, протягиваемая через ткань времени и пространства. Если время – это мысль о вещи, то пространство – это мысль о месте вещи, о ее топосе. В этом скрыта глубинная взаимосвязь между вещами и их окружением, между действиями и местами, в которых они происходят.

В литературе пространство – не просто фон для событий, а живое существо, влияющее на судьбы персонажей. Пространство задает правила игры, оно диктует, где и как должны разворачиваться мысли и поступки. Москва, с ее старыми подвалами, снежными переулками и сводчатыми потолками, здесь становится не просто городом, а проводником мысли, направляющим читателя через лабиринты воспоминаний и чувств. Пространство города не случайно: оно усиливает и подчеркивает то, что скрыто под поверхностью жизни.

Экзистенциальное обращение вещества – это тот момент, когда вещь, будь то шубка, касание, свет фонаря или даже сами стены, перестает быть просто объектом в мире. Она становится чем-то большим, превращается в символ, в знак, на котором пересекаются время и пространство. Топос девичьей шубки – это не просто ее физическое присутствие в Москве, в тот вечер, когда снег таял под ногами, а метафизическая точка, где тело, мех и свет сливаются в одно целое. Это мгновение, когда мысль о вещи становится неразрывной с мыслью о месте, где она находится.

Литература, таким образом, оказывается не просто рассказом о людях или событиях. Это попытка создания мира, где мысли и вещи взаимодействуют на другом уровне – на уровне символов, на уровне топоса, где пространство и время сливаются в одно целое. Экзистенциальное обращение вещества – это способ связать жизнь человека с пространством вокруг него, показать, как каждое движение, каждое касание, каждый миг переплетается с миром, в котором оно происходит.

Город – зеркало, и человеку трудно и боязно вглядываться и не видеть в нем себя. И теперь, как и в старинное время, должна существовать путеводная разносортица – ведь существовал же «Путеводитель для ходоков» с подробным описанием, как добраться от того или иного вокзала до Мавзолея, как найти на Воздвиженке приемную «всесоюзного старосты», с приложением – образцом формуляра, согласно которому следует писать прошение.