Читаем Эль Дьябло полностью

Слипшиеся от соли пряди. Помутневшие глаза. Раскрытый рот с белыми кристалликами на губах. Подойдёт. Взяв голову за волосы, он понёс её вниз – в специально оборудованную комнату. Спустившись по ступенькам, Художник пригнулся и вошёл в маленький грот… Раньше здесь хранили свиные потроха, пол пропитался бурой кровью. В нише, у стены, меж двух чёрных свечей стояло изображение Повелителя. Художник с порога встал на колени, обращаясь к его величию. Держа голову в вытянутой левой руке, запел песнь – посвящение на кечуа, раскачиваясь вперёд-назад, как болванчик в одной из китайских лавчонок Баррио де Чино. Песнь, сколь мелодичная, столь и заунывная, отражала единство скорби и радости от встречи с Повелителем. Статуя взирала молча, но он знал: Повелитель всё слышит. Схватив лежащий на полу дымчатый нож из вулканического стекла, Художник рывком поднялся с колен и без колебаний нанёс себе лёгкую рану ниже левого соска – туда, где татуировка изображала лицо Исполняющего Желания. Струйки крови синхронно стекли к лобку, окрашивая татуированную кожу в алый цвет. Ещё один, более глубокий разрез. Ах, как же сладко, да. Пожалуйста, ещё. Он прижал к себе голову мёртвой девушки, чувствуя нос и мягкие губы, вытираясь волосами, как полотенцем (пряди сейчас же намокли от крови), и начал ритмично двигаться, высоко подпрыгивая, почти взвиваясь в воздух. Художник пел Великую Песнь Уку Пача, которую в стародавние времена исполняли жрецы инков.

Я клянусь тебе в верности.

Я дарую тебе мои жертвы.

Желание за кровь – я плачу.

Приди ко мне, поднимись.

Станцуем вместе, не отказывай.

Я дам тебе, что хочешь ты.

Даруй мне то, что хочу я.

Умоляю. Умоляю. Умоляю[26].

Этот же танец когда-то плясали и Инка Атауальпа, и Инка Манка. Неизвестно, избежали ли его Франсиско Писарро и Диего Альмагро. Зато они обращались к сонму духов, нерождённым, армии мёртвых, да хоть и к полубогам (проблема как раз в слове «полу»), жертвуя обычное мясо. Он дарит Повелителю произведения искусства, и сомнений быть не может – бог обязательно откликнется. Конечно, трудно оценить, насколько чувство прекрасного развито у существа, тысячелетиями живущего в темноте среди мертвецов, не поднимающегося на поверхность. Но он должен прийти. Скоро. Скоро. Скоро.

В ушах Художника зазвучал барабанный бой.

Он закрыл глаза. Ему виделись легионы инков, раскрашенные золотой краской, с перьями на шлемах, в кожаных доспехах, зажавшие короткие мечи в мускулистых руках. Жрецы, провозглашая славу Виракоче, возлагали на жертвенники только что вырванные из грудей дымящиеся человеческие сердца – на прямоугольных камнях по-змеиному адски шипела кровь. Пленников толкали к алтарям, и они шли с безволием обречённых, без сопротивления подставляясь под ножи. Словно работа на фабрике. Р-раз – и грудь пленника взрезана, фонтан красной жидкости, сильные руки жреца с хряском раскрывают рёбра, сердце вырвано под торжествующий крик толпы. Боги получают свой завтрак, как положено издревле. Император Атауальпа, чей золотой трон покоится на плечах сильнейших воинов, запрокидывает голову и видит чёрного орла в небе… Это знамение: боги Уку Пача жаждут напиться. Короткий взмах руки с перстнями, и к пещере гонят толпу пленниц. Самых лучших, самых красивых. Не надо скупиться, от богов ничего не скроется. Если ты тайком оставишь себе сладчайший кусок – они узнают.

И накажут тебя.

С девушек срывают одежды. Инка улыбается. Ножи. Кровь. Запах магнолии. ДА-А-А-А…

Барабаны резко, в одну секунду, замолкли.

Художник открыл глаза. Пошатнулся и вновь упал на колени. Протянул к статуэтке отрубленную голову. Воздух вокруг него поплыл волнами, как от жары. И он в который раз ясно увидел: у Повелителя зажглись оба глаза, мягко осветив пространство…

…Он встретился с Подмастерьем около полуночи – уставший, измотанный, замученный вконец. Четвёртая кукла высосала все его силы, но видит господь, это будет нечто особенное. Последний штрих перед началом «дьяблады». Им необходимо напиться из божественного источника, вкусить счастья, обрести мощь для завершающего рывка. Художник был чисто выбрит и одет в отглаженный костюм с хризантемой в петлице. Подмастерье тоже прифрантился: пусть и не столь дорогие, но прекрасного качества пиджак, брюки, шляпа, ни дать ни взять благородный сеньор. В руках он сжимал букет бордовых роз и, как было видно по его состоянию, заметно волновался. Художнику даже стало смешно – сугубо на секунду, «эль моментино»: громила, убийца, мясник, а вот поди ж ты, нервничает, как монахиня перед поцелуем. Художник подошёл к приятелю:

– Буэна ноче.

– Буэна ноче, компаньеро[27].

Они обнялись, хлопая друг друга по плечам.

– Сегодня установка четвёртой куклы. После этого ни я, ни ты домой не приезжаем. Спрячемся в убежище, там, где обычно, – до diablada. Остались считаные дни. После празднества больше уже ничего не будет иметь значения, потому что мы получим своё. А сейчас давай насладимся. Это ведь наше последнее свидание с ней в таком виде.

– Да, – усмехнулся Подмастерье. – Но знаешь… Она всегда смотрит на меня.