(Алан неохотно встает и идет за ней; проходя мимо Дайзерта, бросает на него испуганный взгляд, и следует за Медсестрой к левой кулисе. Дайзерт, как зачарованный, смотрит на юношу.)

4

(Медсестра и пациент обходят вокруг площадки и оказываются на авансцене возле скамейки, где в начале пьесы сидел доктор. Теперь эта скамейка служит Алану кроватью.)

МЕДСЕСТРА. Ну что? Разве здесь не замечательно? Лучше быть у нас, знаешь ли, чем в тюрьме. В той сырости, затхлости…

АЛАН (поет). Давай поедем туда, куда стремится сердце — в Тексако!

МЕДСЕСТРА (рассматривая его). Надеюсь, ты не сделаешь себе ничего плохого. Если будешь вести себя хорошо, тебе у нас понравится.

АЛАН. Иди в жопу.

МЕДСЕСТРА (натянуто). Вот звонок. Туалет — вниз по лестнице.

(Она покидает его и возвращается на свое место.

Алан ложится.)

5

(Дайзерт стоит в центре площадки и обращается к аудитории анатомического театра.)

ДАЙЗЕРТ. Вот так ночь. Сегодня я видел удивительный сон. Будто бы я главный жрец в Гомеровской Греции. На мне огромная золотая маска, знаменитая бородатая маска, такая же, как маска Агамемнона, основателя Микен. Я стою у массивного круглого камня и держу в руке острый кинжал. По-видимому, я исполнитель на каком-то чрезвычайно важном жертвоприношении, от которого зависит судьба урожая или военной экспедиции. Сегодня на заклание ведут целое стадо детей, около пяти сотен мальчиков и девочек. Я вижу их длинную вереницу, протянувшуюся через всю равнину Аргоса. Я знаю, что это именно Аргос, потому что у меня под ногами красная земля. С обеих сторон от меня стоят два жреца-помощника, маски на них морщинистые и пучеглазые, поскольку такими же были другие основатели Микен. Они чудовищно громадные, эти ассистенты, и абсолютно не знают усталости. Как только к ним подходит очередной ребенок, они хватают его и бросают на камень. И тут же, со сноровкой хирурга, которая меня самого приводит в изумление, я элегантным ударом кинжала вспарываю ему брюшко, словно портниха, режущая ткань. Легкими молниеносными движениями я вырезаю у него кишки и коротким взмахом руки бросаю их, горячие и дымящиеся, на пол. Мои ассистенты внимательно изучают еще живые внутренности, как будто читают иероглифы. Эти кровавые письмена понятны только мне, потому что я — главный жрец. Потому что мне достался уникальный талант резателя. И никто не догадывается о том, что я давно уже чувствую страшную тошноту. И с каждой жертвой мне становится хуже. Мое лицо под маской бледнеет. Конечно, я изо всех сил стараюсь выглядеть профессионально. Искусно режу и вспарываю, пытаясь не потерять перед всеми свой высокий авторитет. Может быть, оттого, что я знаю — если кто-нибудь из этих двух ассистентов хотя бы мельком заметит мое утомление, и у них возникнет мысль, что для подобной однообразной и вонючей работы сгодится исполнитель с любым социальным статусом — я буду следующим, кого разрежут на камне. И, естественно, в ту же минуту проклятая маска соскальзывает с меня. Оба жреца поворачиваются и смотрят на нее. Маска сползает все ниже и ниже, и они видят липкий смердящий пот, бегущий по моему лицу; их золотые лупоглазые маски наполняются мерзостью, они вырывают кинжал у меня из рук… и я просыпаюсь.

6

(На площадку выходит Эстер. Свет становится ярче.)

ЭСТЕР. Это самое неубедительное оправдание, которое я когда-либо слышала.

ДАЙЗЕРТ. Вы думаете?

ЭСТЕР. Пожалуйста, не иронизируйте. Вы же великолепно работаете с детьми. Вы должны об этом помнить.

ДАЙЗЕРТ. Да, но как это относится к детям?

ЭСТЕР. Непосредственно.

ДАЙЗЕРТ. Спасибо, я уже чувствую себя виноватым.

ЭСТЕР. Хотелось бы верить.

ДАЙЗЕРТ. Не понимаю, зачем вам это знать. Существует как бы профессиональный климакс. С каждым он рано или поздно случается. Кроме вас, разумеется.

ЭСТЕР. О, конечно. Уж я-то и днем и ночью чувствую себя судьей.

ДАЙЗЕРТ. Нет, вы лжете — ибо тогда вы ощущали бы себя недостойной своего ремесла. Я же ощущаю, что ремесло недостойно меня.

ЭСТЕР. Вы серьезно?

ДАЙЗЕРТ. Все более и более. Следующие десять лет мне бы хотелось побродить по Греции… Так или иначе, все эти вздорные мечты — по вашей вине.

ЭСТЕР. По моей?

ДАЙЗЕРТ. Потому что этот ваш парень пробудил их во мне. Знаете ли вы, что у каждой жертвы, зарезанной на камне, было лицо Алана Стрэнга?

ЭСТЕР. Лицо Стрэнга?

ДАЙЗЕРТ. У него самый странный взгляд, который я когда-либо на себе испытывал.

ЭСТЕР. Да.