Читаем Эксперт № 02 (2013) полностью

В связи с событиями последнего года часто вспоминают митинги и демонстрации времен перестройки и задаются двумя вопросами: почему граждане были так активны тогда и почему эта активность практически полностью завершилась где-то через год-два после начала реформ?

Политическая активность времен перестройки — это активность советского среднего класса, прежде всего научных работников и инженеров передовых отраслей промышленности. Не случайно наибольшую активность в Москве проявляли различные общественные объединения сотрудников Академии наук и Зеленоградского научного центра. Выбранная в 1992 году модель экономических реформ нанесла удар по всему советскому среднему классу, но самый большой пришелся именно на эти его страты. В Москве примерно в пять раз уменьшилось число научных работников, закрылось большинство заводов, в том числе самых передовых, или радикально уменьшилось число работающих на них. А традиционные страты среднего класса — учителя, врачи, служащие — обнищали и были деморализованы. Какое-то время часть этого старого среднего класса протестовала против реформ. Пиком этих протестов стали события октября 1993 года, которые либеральные публицисты называли бунтом маргиналов. К сожалению, социологических исследований среди этих людей не проводилось, но личные наблюдения авторов этих строк говорят, что среди них было много вчерашних энтузиастов перестройки из московских научных центров.

Итак, старый средний класс исчез или был деморализован. Потребовалось более двадцати лет, чтобы возникла и приняла более или менее устойчивые формы новая социальная структура российского общества. И у новых социальных групп, которые стали формироваться в новых экономических нишах, в первую очередь в сфере услуг и малого предпринимательства, определяющих теперь социальное лицо Москвы, сформировалось пока даже не новое социальное сознание, но чувство своей особости и интерес к поиску своего социального лица. Эти люди стали ядром нового московского среднего класса. Московского, потому что именно в Москве существует такая его концентрация. В других городах средний класс зачастую сохраняет прежнее лицо, потому что там в значительно меньшей мере произошло разрушение традиционного советского среднего класса, который теперь сбросил с себя «советскость», но сохранил свою социальную структуру. Собственно, именно в разной социальной структуре московского и провинциального общества и кроется причина разного отклика на призывы московских лидеров оппозиции в Москве и провинции.

Эти двадцать лет были нужны для того, чтобы не просто возник новый средний класс, а чтобы сформировалось его новое большинство из молодого поколения, не связанного с советским прошлым. Первое поколение нового среднего класса, сформировавшееся в 1990-е, даже приобретя новый социальный статус, рефлективно все еще идентифицировало себя со старыми социальными реалиями.

Бессмысленно, как это часто делает оппозиционная пресса, называть новый московский средний класс в терминологии Ричарда Флориды — креативным, который сам Флорида определяет как участников основанной на знании высокотехнологичной экономики, требующей наличия творческого мышления и способности нешаблонного решения задач. Представителей таких социальных страт среди «протестантов» как раз было незначительное меньшинство. В том числе потому, что в силу уже указанных нами причин Москва перестала быть центром высокотехнологичной экономики.

В поисках своего языка