Читаем Экспедиция полностью

Я едва отлепилась от камня и уперлась ему в плечо. Оно было теплым и твердым.

- Видишь, я тебя держу. А теперь двигайся.

- Томас, я не смогу.

- Ты уже идешь. Можешь закрыть глаза, если хочешь.

Он вел меня так мягко, что я даже не заметила, как под ногой оказалась пустота. Расслабившиеся было мышцы вновь судорожно напряглись, но он подхватил меня и перебросил на противоположный край карниза. Тут было пошире. Я смогла чуть ослабить хватку и замерла, упершись в камень плечами и коленями.

- Все хорошо, - сказал он, - мы уже перебрались.

- Я думала...

- Это бывает, я знаю, - ответил он. - Ты можешь подвинуться? Игорю некуда стать.

- Подстрахуешь меня? - спросил Игорь у меня за спиной.

- Да. - Он легко обошел меня и вновь остановился у края расселины. Я, наконец, смогла повернуть голову и оглядеться. Мы миновали самый опасный участок пути. Дальше были каменистые насыпи, довольно скользкая тропка на верхней кромке ледника, но, по сравнению с тем местом, которое мы только что прошли, все это выглядело вполне терпимо. Небо здесь было почти синим, мягкие облака цеплялись за скальный хребет, внизу в ущелье, на льду залегли густые лиловые тени. В такие моменты, когда тебя отпускает страх, на миг с ним уходит и боль, и усталость, и голод - и наступает свобода. Свобода странная и призрачная, потому что невозможно существовать вне тела с его тревогами и недомоганиями, она ненадежна, как сон, как смерть, но чувство это настолько яркое, что из всего опыта тела и духа сильнее всего в память западает именно оно - надолго, пока память и личность сосуществуют вместе.

Днем вертолет больше не появился, а когда мы перевалили хребет и оказались на спуске, уже наступил вечер. На самом деле это была обжитая местность, перевал этот. Когда-то обжитая. Пока война и голод не погнали окрестных жителей вниз, в города; так что уже в сумерках мы натолкнулись на какие-то заброшенные строения. Это оказалась метеостанция - приборы за домом, на маленьком плато, проржавели и покосились на своих треногах, на шесте под слабым ветром покачивался флюгер. Обходить это так удачно подвернувшееся убежище стороной не было никакого смысла, тем более что там явно никого не было - дверь в домик метеорологов была выбита и зияла черной дырой. Невзирая на явную заброшенность, я надеялась, что все же удастся найти что-нибудь съестное в доме или на огороде. Особенно рассчитывать было не на что, но, посветив по всем закоулкам спичкой и опалив себе пальцы, я наткнулась в маленьком погребе на мешок, в котором гнили остатки картошки.

Это был царский подарок, и наконец мы все же развели костер - прямо на бетонном полу, в доме, пустив на растопку остатки мебели - к большому неудовольствию Томаса, который полагал, что от костра больше вреда, чем пользы. Наверное, правильно полагал... Печеная картошка без соли, да еще порченая, на вкус была бы совершенно омерзительна, если бы мы были способны обращать внимание на такие мелочи. При этом Томас все время орал на нас, чтобы мы ели поменьше, потому что боялся, что нам будет плохо, и, в конце концов, отогнал от этих уголий.

Тяжесть в желудке казалась скорее непривычной, чем приятной и, хотя еда, по идее, должна была бы прибавить сил, она лишь отняла последние. К ночи я уже не могла ни двигаться, ни соображать, и, когда Томас попытался обсудить с нами дальнейший маршрут, я лишь буркнула, чтобы он не тратил времени понапрасну.

Из того, что он говорил, я поняла лишь, что к завтрашнему вечеру мы должны будем выйти за пределы округа, но в это уже как-то слабо верилось.

Казалось, мы будем идти бесконечно. Тем более что пока вот так тащишься, думать о чем-то уже просто нет сил. А когда мы окажемся внизу, в относительной безопасности, поневоле придется осознавать, что произошло, и принимать какие-то решения. А что тут решать?

За окном, в котором все еще торчали осколки стекла, лежала абсолютная тьма, наверное, такая же, как до сотворения мира. Ни огонька, ни голоса. Просто темнота, которая превратила горы в такую же бесформенную материю, как нависшее над ними небо. Томас не хотел тут оставаться - он полагал, что, если нас начнут искать, то в первую очередь - в доме, и лучше подыскать себе какое-то другое укрытие, но сил выходить в эту черноту больше не было - казалось, она захлестнет тебя, как темная вода. И когда, уже засыпая на голом бетонном полу, я услышала очень далеко знакомый рокот - он ничего не значит в обычное достойное время, а сейчас казался таким чужеродным, почти пугающим - у меня уже не было сил пошевелиться...

...Где-то далеко, на юге, пролетал вертолет.

* * *

Утром, когда мы встали, то, - во всяком случае, мы с Игорем, чувствовали себя получше. Это было кстати, потому что Томас, которого встревожил ночной облет, начал нас довольно энергично поторапливать. Ему не нравилась метеостанция, он считал, что жилые места, даже заброшенные, слишком опасны, потому что привлекают к себе внимание в первую очередь. В результате мы возобновили спуск еще до того, как начало светать по-настоящему.