Читаем Экспансия I полностью

— Я не сказал «любили». Они обязаны были его любить. Отступничество в этом деле каралось смертью. Они должны были поклоняться кумиру, чтобы выжить. Но ведь всякий человек, даже дурень, хранит в себе что-то вечное... Чувство собственного достоинства передается человеку с генами, даже рабу. Если б не это, не было бы Спартака... Следовательно, немец был обязан отторгнуть логику и перестать помнить; на самом-то деле его понудили любить Гитлера, понудили считать его гением. Чтобы окончательно не упасть в своих же глазах, немец убеждал себя, что на самом деле родился мессия, на землю пришло откровение, я служу ему, и я счастлив, что могу выполнять эту почетную задачу, потому что именно фюрер сказал, что я принадлежу к крови и духу избранных. В дни побед не так трудно повернуть себя к такого рода строю размышлений, но когда начинаются поражения, ситуация становится более сложной... Немец хотел бы предать проклятого Гитлера, приведшего страну к краху. Человек врожденно презирает предательство, а особенно с тех пор, как легенда об Иуде сделалась предметом изучения в школах. Правда, при этом человека учат тому, чтобы он донес власти на каждого, кто думает не так, как он, одевается не как все, поет не те песни, читает не тех авторов, — словом, всякого, кто хоть в малости выделяется из общей массы... Почему? Да потому, что управлять личностями много сложнее, чем толпой... Признаться, даже когда немцы узнали правду о Гитлере, в том, что ты поклонялся идиоту, психически больному недоучке? Но ведь это плевок себе в лицо, отказ от прожитых лет, предательство друзей, погибших на полях сражений за дело фюрера... Открыто сказать себе, что тобою правил придурок, — значит расписаться в том, что ты полнейшая бесхребетная мразь... Нет уж, всегда легче во всем винить чужих... Винить себя? Это удел мудрецов. Много встречали мудрецов в вашей жизни, а?

— Чем вы можете доказать, что испытывали к фюреру ненависть?

— Ничем... Я бы на вашем месте не поверил ни одному моему доводу... Кроме разве что... Нет, пустое... Я бы не поверил. И все тут...

— Тогда объясните, отчего я не испытываю к вам ненависти, как к остальным наци? Согласитесь, у меня есть достаточно оснований желать смерти всем вам скопом и каждому поодиночке. Отчего же я не питаю к вам холодной, постоянной и мстительной ненависти?

— Черт его знает... Между прочим, я тоже испытываю к вам симпатию...

— Почему?

— Видимо, оттого, что вы умный... Незащищенный какой-то...

— Врожденная немецкая сентиментальность?

— Может быть, — согласился Штирлиц. — Во всяком случае, даю вам слово: я отношусь к вам с симпатией. Так что вносите свое предложение... Вы же пригласили меня не только для того, чтобы наслаждаться историей, гуляя по местам Изабеллы и Филиппа...

Роумэн посмотрел на Штирлица, не поворачивая головы, только скосил свои круглые иссиня-черные глаза; белки были воспаленные, с желтинкой; много пьет, подумал Штирлиц; так пьют, если на сердце муторно; когда все в порядке, человек просто весел, это ж так приятно — эпикурейское расслабление, отрешение от реальностей бренной жизни, воспарение мечтаний; он трезв как стекло, а ведь утром пил, и ночью, видимо, тоже, причем немало.

— Верно, — откликнулся, наконец, Роумэн. — Я пригласил вас, чтобы внести деловое предложение...

— Я его выслушаю, — сказал Штирлиц. — Я думаю, это будет интересное предложение. Как думаете, за кем сейчас следят? За вами или за мной?

— За вами.

— Почему?

— Потому что я попросил об этом.

— Зачем?

— Хочу знать все ваши контакты.

— Кого вы об этом просили?

— Это мое дело... Вопрос бестактен, вы же понимаете, что я не отвечу...

— Но это не был полковник Фернандес?

Роумэн снова скосил глаз на Штирлица: откуда он мог знать про Фернандеса? Только Эронимо и я знаем о нем и о том, что я обещал оказать его сыну внимание в Нью-Йорке, когда парень отправится туда на учебу... Откуда эта информация? Не мог же Эронимо сказать ему об этом? А почему — ему? Разве невозможен кто-то третий?

— И на этот вопрос я вам не отвечу, доктор.

— Зря.

— Считаете?

— Я не считаю... Это б полбеды — «считаю». Я убежден.

— Почему?

— Потому что следят не за мной.

— За мной?

— Да.

— Как давно?

— С тех пор, как вы стали получать письма...

Роумэн удивился, не уследил за собой, обернулся к Штирлицу:

— Письма? Какие?

— Не знаю. От какого-то красного...

— Я?! От красного?! Да вы с ума сошли! Кто вам об этом сказал?

— На мою бестактность вы отвечаете своей? Как вы мне не ответили, так и я вправе промолчать...

— Можете не отвечать. Я знаю, кто вам сказал... Генерал Гонсалес?

Штирлиц усмехнулся:

— Значит, за мной следят ваши люди?

— Достаточно того, что за вами смотрят. Это все, что я могу сказать.

— Посидим? — предложил Штирлиц. — Перекурим, а?

— С удовольствием. Кстати, вы очень хорошо уходите от слежки...

Штирлиц покачал головой.

— Точнее сказать, меня от нее увозят. У вас какие сигареты? Рыжие? Или негро?

— Вы же прекрасно видели пачку, которую я доставал из кармана.

— Я заметил, что вы пачку из-под «Лаки страйк» набиваете «Дукадос»... Зачем?