— Все-таки, Миллтон, — говорил я, пока он взваливал на спину рюкзак. — Согласитесь, что нельзя так просто поверить в эту историю.

— Моя Несен! — упрямо повторил Миллтон.

Тогда я сказал то, что давно вертелось на языке:

— У вас нет доказательств. Представьте хоть одно доказательство, и я вам поверю.

Миллтон повернулся и молча пошел к автобусу.

«Шарлатан… — подумал я, потянулся в карман за папиросами, в другой за спичками. — Краснобай! Каких только прощелыг не встретишь в дороге!..»

Автобус стоял с открытой дверью, ждал пассажиров. Миллтон был уже на полдороге к нему, как вдруг обернулся и, снимая поклажу с плеч, пошел обратно ко мне. Я молча ждал. Миллтон положил рюкзак на скамейку, порылся в нем, вынул небольшой сверток в газетной бумаге, протянул мне.

— «Доказательства…» — ядовито сказал он, подражая моей интонации. — Вот вам, возьмите! — протянул сверток.

Взвалил на плечи рюкзак и, уже поворачиваясь к автобусу, на прощанье добавил:

— Милый скептик…

Я проследил его путь, пока он не скрылся в двери, и развернул сверток. Внутри оказался рог. Странный рог, который нельзя было сравнить ни с каким другим рогом: не колющий бычий, не закрученный спиралью бараний, не боевой рог носорога. По цвету рог был эбеново-черным, по форме напоминав гигантский, трех с половиной дюймов длины, муравьиный окостеневший усик, глянцевитый, слегка утолщенный к вершине. Но еще удивительней был клочок кожи у основания рога, тоже черный, эластичный, блестящий. Несомненно, рог отломлен недавно: его основание было розовым от невысохшей крови. Кому принадлежал этот рог?..

Меня тряхнуло всего. «Несси!..» — отозвалось в голове голосом Миллтона.

Я поспешно вскинул глаза. Автобус тронулся, пошел вдоль бордюра. В широком, начищенном до блеска окне я различил Миллтона. Лицо его было холодным, презрительным. Но это маска, не больше. В чертах его я успел прочесть боль и горечь утраты — потери, которая так нежданно и незаслуженно оказалась в моих руках.

— Миллтон! — Вскочил я со скамьи. — Миллтон!

Но автобус выкатил на шоссе и набрал скорость.

ЛЕБЕДИ С БЕТЕЛЬГЕЙЗЕ

Горный снег бел и певуч, на поворотах парусом встает за спиной. Слалом — спорт мужественных. Красивый спорт!

— Григори-ий! — Инна проскакивает мимо как ветер.

Григорий поворачивает ей вслед. Прямо перед ним башни обсерватории, река Хан-Гулак, долина, зажатая крутыми горами. Дальше — ночь, с востока идущая по вершинам. Ночь приходит в горы неравномерно: в долине сгущает сумерки, из ущелий поднимается черная, как вороново крыло.

— Григори-ий! — Инна останавливается на полпути.

Инна — младший сотрудник обсерватории, словенка из Братиславы. В Хан-Гулаке на практике. Признает только имя Григория и не хочет выговаривать — Константинович. Так ей нравится. Так короче, говорит она, и лучше.

Григории задерживается с ней рядом. Инна смеется. Поднимает туристский «Блиц». Снежинки у нее на плечах, на шапочке розовые… Хочется потрогать их — теплые?.. Но Григорий не осмеливается это сделать. Берет из ее рук аппарат, уходит на лыжах вниз.

Оборачивается: Инна летит как на крыльях. В небе над ней огромный розовый зонт. Это Багира, семитысячник Западного хребта. Висит над долиной как мазок акварели. Григорий настраивает светофильтр.

— Не надо! — Инна на бегу прикрывает лицо рукой. Но «Блиц» уже щелкнул.

— Зачем вы?.. — Глаза у Инны большущие, синие. Дальше они идут рядом, Григорий и практикантка. На небе зажигаются звезды, тоже теплые, в бархатной синеве.

— Звезды — как люди, — говорит Инна. — Только живут не по-нашему долго…

Григорий не отвечает девушке. Смотрит на нее сбоку: Инна красива.

В поселке, у ступеней обсерватории, Инна спрашивает:

— Вы верите в лебедей?

Григорий застигнут врасплох. Сказка о лебедях родилась здесь, в Хан-Гулаке. Кажется, стоила жизни директору обсерватории Фирсову, Павлу Васильевичу. Из-за этого Григорий приехал сюда. «Разберитесь…» — сказали ему в Москве. Но Григорий не успел разобраться. Комета Плея, которую он исследовал, все еще держит его в руках, книга о ней не закончена.

— А вы верите? — спрашивает он Инну.

— Верю.

В Хан-Гулаке Инна четыре месяца. Григорий и того меньше — два. И кажется, любит ее.

В кабинете Григорий садится за письменный стол. Сегодня он свободен от вахты. У главного телескопа Гуранов. По праву директором обсерватории быть Гуранову, а не ему, Григорию Слегу. Но все сложилось иначе.

Из Бюракана, где Григорий работал руководителем группы, его вызвали в академию в январе. Москва встретила Григория вьюгами и плоским холодным солнцем, которое он не любил. Москву Григорий не любил тоже: здесь началась и здесь кончилась его жизнь с Элиной. Прожили они меньше двух лет, и их ничто не связало. Элина любила театр, кинофестивали — могла высидеть на шести сеансах подряд… Сейчас Элина с артистом кино. И как ни огромна Москва, пока Григорий был в городе, он постоянно ежился: не встретить бы их, вдвоем.

Элину Григорий не встретил, а в академии у него был разговор:

— Погиб директор Хан-Гулакской обсерватории.

— Павел Васильевич?.. — Григорий знал Фирсова. — Отчего?