Читаем Её чудовище полностью

– Никогда не останавливайся на пороге, – бесстрастно велел Высший.

– Почему?

– Ты только моя пища.

– Какое… счастье, – пробормотала я, по-новому взглянув на темноту прохода.

Как люди вообще умудряются выживать в мире, который в любое мгновение может их съесть? Выживают, процветают и плодятся… Ничем, кроме как диким, противоестественным везением, объяснить это я не могла.

Кровать в комнате действительно была одна, зато большая. А помимо кушетки, которой Барон пытался меня запугать, тут также имелись громоздкий шкаф, казавшийся очень древним и невероятно дорогим (такая в нем была неуловимая важность, свойственная мебели, стоимость которой легко перекрывает цену небольшого домика в пригороде), глубокое кресло, небольшой столик и пара стульев с мягкими сиденьями и спинками, по конструкции больше похожими на орудие пыток.

Я бы сказала, что комната очень похожа на гостевую, если бы могла представить, что Барон хоть когда-нибудь принимал гостей.

Улиса, старательно отертая влажной тряпкой, радовала глаз зелеными разводами заживляющей мази на бледной коже – кукла, поражая воображение своей расторопностью, постаралась на славу и к нашему появлению уже взялась за бинты.

На полу, у постели, лежала порванная и грязная одежда Улисы, несколько осколков и порозовевшее от крови мокрое полотенце.

– К утру вам доставят чистую одежду, – пообещал Барон, оставшись преступно равнодушным к израненной ведьминской наготе.

С трудом подавив бессмысленный порыв подойти и прикрыть Улису одеялом, необдуманно стерев всю заживляющую мазь с царапин, я решительно направилась к окну, забыв удивиться его наличию. Всего минуту назад, стоя в каменном коридоре, я была уверена, что мы находимся внутри горы и окон здесь нет в принципе.

Как выяснилось позже, ошибалась я не во многом.

В голове было пусто и звонко, в глаза будто песка насыпали, хотелось пить и спать.

Мое тело, изъеденное болезнью и окончательно подточенное случившимся, отказывалось толком повиноваться.

Добредя до окна, несколько секунд я просто пыталась сфокусировать взгляд.

Мир отставал.

Еще совсем недавно меня хотели сжечь в густых, едва опустившихся на город сумерках, и вот опять…

– Закат, – пробормотала я неразборчиво, упершись лбом в стекло.

Сердце больше не справлялось. Я чувствовала себя легкой, как перышко, и одновременно тяжелой, как гранитная плита. Пальцы на ногах заледенели и совсем не ощущались.

– Что?

Барон встал рядом. Сложив руки за спиной, он без всякого удивления осматривал пейзаж: раскинувшийся далеко внизу лес, изрезанную горными вершинами кромку горизонта и пылающее небо, согретое жаром заходящего солнца.

Мы находились невообразимо высоко…

Темнота пришла раньше, чем я сообразила, что мы и правда внутри горы: тело просто решило, что с него хватит.

* * *

– Перенапряжение и упадок сил, – постановил запуганный нервный целитель после лихорадочного смешного осмотра.

Ни я, ни Улиса, занимавшая в тот момент кресло у окна, поставленному диагнозу не верили, но благоразумно молчали.

Я – из жалости, ведьма – чтобы не привлекать к себе лишний раз внимание Высшего.

Вероятно, диагноз был бы точнее, позволь Барон целителю нормально выполнять свою работу. Но стоило только тому взяться за край одеяла, чтобы отбросить его и провести полноценный осмотр, как от стены, которую подпирал Высший, послышалось предостерегающее покашливание. Дураков нарываться на неприятности тут не было, и целитель принял решение осматривать меня сквозь сорочку, одеяло и покрывало, наброшенное поверх, – ночью, как утверждала Улиса, я сильно мерзла и неплохо морозила ее, по воле Барона ставшую моей вынужденной соседкой по кровати.

Целитель, видимо, был профессионалом, раз даже в таких условиях сумел что-то уловить.

– Ей… ей нужен покой. – Бледнея, запинаясь и потея, он больше внимания уделял хмурому Барону, чем мне. – Предпочтителен постельный режим. Желательно здоровое пи-питание.

Мужчина был немолод, но запинался как ученик на экзамене у строгого профессора.

– Еще что-нибудь? – мрачно спросил Барон.

– У меня трое детей, – простонал целитель. Как исключительно впечатлительная личность, принявший хмурость Высшего на свой счет, он готовился расстаться с жизнью.

– Сочувствую, – бесстрастно отозвался виновник всех его нервных переживаний. – С девчонкой что?

– Это все.

Перехватив внимательный взгляд жутких глаз, я невольно кашлянула.

Вопреки здравому смыслу, мне не хотелось говорить Барону, что я больна, не было у меня уверенности, что он эту новость воспримет адекватно.

– Значит, покой и постельный режим, – заключил Высший, рождая в моей душе робкие опасения. Опасения быстро переросли в крепкую уверенность: я все правильно сделала, умолчав о своей болезни.

Вот как на моей ноге защелкнулись кандалы, бережно обмотанные мягкой тканью, так сразу и осознала, насколько же предусмотрительным оказалось мое молчание.

Страшно было представить, что бы Барон сделал со мной, сознайся я в своей болезни.

Воображение просто отказывалось работать, заботливо оберегая мои нервы.

– Вы серьезно? – недоверчиво спросила я, подергав ногой.