В ноябре британцы более или менее подавили арабское восстание; в Палестину прибыла комиссия Пиля, которая должна была выявить причины беспорядков. А 20 декабря умерла Эльза. Инфельд: «В то время как жена его умирала, Эйнштейн был спокоен и работал без устали. Вскоре после смерти жены он снова пришел в Файн-холл. Я навестил его в его комнате. Он выглядел усталым, лицо пожелтело больше обычного… Словно ничего не произошло, мы стали обсуждать серьезные трудности, возникшие в нашей работе. Эйнштейн одинаково интенсивно работал и во время болезни жены, и потом, когда она умерла». Питер Бергман вспоминал, как они с Эйнштейном работали у того дома, а в соседней комнате умирала Эльза. Бергман с трудом выдерживал ее крики, но Эйнштейн как бы ничего не замечал. Бергман считал, что это было попыткой убежать от реальности. «Иначе он бы этого не выдержал». Но вот другие свидетельства. Петер, сын доктора Баки: «Я никогда не видел его плачущим, но он плакал, причитая: „Ох, я вправду потерял ее“». Банеш Хофман (будущий ассистент): «Когда он пришел на работу, он был весь серый от горя, но настоял, чтобы мы работали как обычно. Сперва его попытки сосредоточиться выглядели жалко, но постепенно он успокоился и занялся вычислениями».

В тот год в составе космических лучей были найдены новые частицы мю-мезоны (мюоны), которые Эйнштейн, как обычно, проигнорировал. Не заинтересовало его и то, что в Берлинском институте кайзера Вильгельма Отто Ган и Фриц Штрассман вместе с австрийским физиком Лизой Мейтнер занялись бомбардировкой нейтронами ядер урана.

Глава тринадцатая

ОЛЕНЬ И ЛОШАДЬ

Вот письма, отосланные вскоре после смерти Эльзы. Максу Борну: «Я здесь прекрасно устроился, как медведь в берлоге, и, судя по опыту моей жизни, такой уклад мне больше всего подходит. Моя нелюдимость еще усилилась со смертью моей жены, которая была привязана к человеческому сообществу сильнее, чем я». Гансу Альберту: «Но пока я в состоянии работать, я не должен и не буду жаловаться, так как работа — это единственное, что наполняет жизнь смыслом». Майе: «Как и в юности, я сижу здесь бесконечно, думаю, делаю расчеты, надеясь добраться до глубоких тайн. Так называемый Большой Мир, то есть людская суета, притягивает меня меньше чем когда-либо; с каждым днем все больше превращаюсь в отшельника».

Ему предлагали посетить Лондон, звали в Палестину — отказался, сославшись на нездоровье. Распорядок дня еще более упростился. Пайс: «К завтраку он спускался около девяти, потом читал свежие газеты. Около половины одиннадцатого отправлялся в Институт, где работал до часа дня, потом шел домой… После обеда он на несколько часов укладывался в постель. Затем пил чай, работал, разбирал почту или принимал посетителей и обсуждал с ними научные проблемы. Ужинал он между половиной седьмого и семью. Потом снова работал или слушал радио (телевизора в доме не было), иногда принимал друзей. Ложился он, как правило, между одиннадцатью и двенадцатью. По воскресеньям в полдень слушал обзор новостей, передачу, которую вел Говард Смит (политический обозреватель). Днем в воскресенье отправлялся погулять или выезжал с кем-нибудь из друзей на их машине. Изредка ходил на концерт или в театр и крайне редко — в кино».

28 сентября 1937 года Эйнштейн писал в Берлин психиатру Отто Юлиусбергеру: «Я рожден для одиночества, как и Вы, и потому Вы меня поймете». (Юлиусбергер, однако, очень пекся о своих детях, как раз в 1937-м переправил их в США и только потом сам приехал.) А ведь Эйнштейн жил вовсе не в одиночестве: у него были Марго и Элен Дюкас. Последняя после смерти Эльзы набрала особенную силу: как считал Ганс Альберт, она перехватывала и перлюстрировала личные письма, может, даже надеялась женить на себе патрона. Марго, жившая отдельно с Марьяновым, развелась с ним и вернулась к отчиму. (Марьянов, по одним данным, вернулся в СССР и в 1937 году сгинул, по другим — работал в Голливуде на незначительной должности.)