Еврейские погромы случились уже в первую ночь после выборов, 31 января, а 11 марта Геринг произнес в Эссене антисемитскую речь, которая эти погромы как бы узаконила: «Я категорически против того, чтобы полиция защищала еврейские магазины… Полиция существует не для того, чтобы охранять жулье, ростовщиков и предателей». 1 апреля в Германии начался бойкот еврейских магазинов; через несколько дней стали выходить первые запреты на профессию. Рейнхард Опиц, «Фашизм и неофашизм»: «Сначала вышли законы об устранении евреев из государственного аппарата и органов юстиции (закон о профессиональном чиновничестве от 7 апреля 1933 г.; об адвокатах от 17 апреля 1933 г.; служащих и рабочих учреждений от 4 апреля 1933 г.; закон о супругах чиновников от 30 июня 1933 г.). Затем были изданы имевшие решающее значение для фашистской унификации законы и распоряжения: о студентах — 25 апреля 1933 г., о профессорах — 6 мая 1933 г., о создании имперских палат по вопросам культуры — 22 сентября 1933 г., о редакторах — 4 октября 1933 г.». Врачам-евреям было запрещено работать в государственных больницах, а частнопрактикующим — замещать арийских врачей, участвовать в консилиумах, выдавать детям освобождения от уроков. Евреи имели право лечить только евреев. В мае им запретили служить в армии, в сентябре — заниматься сельским хозяйством. 11 апреля 1933 года было издано разъяснение о гражданстве: «Евреи не могут быть гражданами Германии». Причем к евреям относили тех, у кого хотя бы одна бабушка или дед были евреями. Помните Фрица Габера, патриота, спасителя Германии? Он был ветераном Первой мировой и для него сделали исключение: не сняли с работы по закону об увольнении евреев из академических учреждений. Однако он отказался уволить своих подчиненных-евреев, ушел в отставку, уехал в Англию и четыре месяца работал в Кембриджском университете, где Резерфорд и другие коллеги не подавали ему руки…

Однако торговлю пока не запрещали, так как евреи в ней занимали слишком сильные позиции и Гитлер не решался пойти на развал экономики. 22 марта был основан первый концлагерь — Дахау; отправляли туда коммунистов, социал-демократов, душевнобольных и прочих «загрязняющих расу». Но не надо думать, будто в стране воцарился хаос и ужас: журналы гламурные выходили, театры были переполнены, большинство немцев жили спокойно и благополучно.

20 марта полиция по доносу обыскала дачу в Капуте, в апреле — берлинскую квартиру Эйнштейнов; позднее конфисковали и жилье, и банковские вклады. (И только патентное ведомство, плохо разбиравшееся в политике, весной 1933 года выдало Эйнштейну и Сциларду патент на холодильник.) Рудольфу Кайзеру удалось спасти лишь архив — с помощью французского посла. Кайзер с Илзе и Марго с Марьяновым бежали в Париж (потом Кайзер — они с Илзе давно были на грани развода — отбыл в Голландию, а в 1935 году эмигрировал в Нью-Йорк и стал профессором литературы); Дюкас уехала в Цюрих, Майер — в Вену. Конфисковали и «Морскую свинку» (она стояла на верфи у знакомого, Германа Шумана, Эйнштейн просил ее спрятать — не вышло). 12 июня в «Воссише цайтунг» появилась заметка о поимке яхты: «По слухам, Эйнштейн планировал переправить яхту в чужую страну». В январе 1934 года «Морскую свинку» выставили на торги с условием, что она «не может быть куплена национал-предателями». Один человек предложил 600 марок, другой — тысячу, третий, дантист Фибиг, — 1200 марок. Но ему яхту не продали: в конце его заявки не было написано «хайль Гитлер».

Глава двенадцатая

БЕГЛЕЦЫ

11 марта Эйнштейны отплыли из Нью-Йорка, намереваясь пожить в Бельгии — там королева-друг, безопасность и забота гарантированы. (Милева предложила свой дом в Цюрихе, бывший муж благодарил, но Эльза, естественно, отказалась.) Зачем вообще они вернулись в Европу? Прежде всего, наверное, для воссоединения с семьей, в которую входили и Дюкас с Майером. Возможно, хотели попытаться забрать из Германии какое-то имущество. Наконец, Эйнштейн всегда любил взять тайм-аут перед переездом куда-либо; ему наверняка сделают предложения из европейских стран, и он, даже уже решившись на Америку, мог колебаться. 27 марта они были в Гавре, а 28-го их встречали городские власти и толпы в Антверпене.