Он не верил; даже когда он ходил по Европе, ему казалось, что именно его появление вызвало к жизни Старый свет со всей его твердостью и полнотой, полнотой выразительной и безмолвной, как камень, которая сама во многом была камнем: церквями, мостовыми, стенами дворцов и многоквартирными домами, кто бы ни жил в них: более молчаливой и жесткой, чем он мог вообразить заранее. Он вытягивал руку, касался безмолвного камня и тем самым заставлял его существовать. Тревожное чувство, от которого он не мог избавиться. Он должен привыкнуть к нему.

Знаменитый Гейдельбергский Schloss^[234] частично лежит в развалинах, частично восстанавливается. Уже восстановленные части не представляют интереса, напоминая комбинацию швейцарского ресторана Stübli и комнаты для курения на голландском океанском лайнере. Если вы хотите пройти через лабиринт переходов, комнат, бельведеров, башен и коридоров, обязательно наймите Führer’а (официального гида); иначе вы можете никогда не выйти оттуда.

Пирс с удовольствием посмотрел бы, как выглядит курилка голландского океанского лайнера или комната, напоминающая ее; но замок был geschlossen^[235] на зиму, и не было ни одного Führer’а. Пирс побродил по Schlosshof’у, двору замка. Серебряный туман висел над рекой Неккар и игрушечным городом далеко внизу. Увидев явную тропинку, Пирс спустился к знаменитым висячим садам, прошел под большой аркой — Воротами Елизаветы, которые построил (как гласит легенда) опьяненный любовью Фридрих V за одну ночь, сюрприз ко дню рождения его английской королевы — и вышел на широкую пустую террасу. Где же были эти знаменитые сады?

«Здесь, — сказала дама Фрэнсес Йейтс. — Их спроектировал Саломон де Кос, французский протестант, блестящий садовый архитектор и инженер-гидравлик. Был в близких отношениях с Иниго Джонсом...»

Начался мелкий дождик. Она вынула из сумки складной зонтик, выставила его, как шпагу, и нажала кнопку; зонтик открылся и вытянулся. Пирс поднял зонтик над ними обоими, потому что она едва доставала ему до плеча. Дама рассказала ему, как де Кос порохом взорвал гору, чтобы выровнять ее для своих садов, как построил гроты, в которых играли музыкальные фонтаны, и, основываясь на рисунке Витрувия, водяной орган, а еще статую Мемнона, певшую на заре, «как в классической истории»^[236], которую Пирс не вспомнил.

Ничто из того, что она описывала — геометрические клумбы, обелиски, воздушный дворец, лабиринт и второй лабиринт — не сохранилось; только заросший мхом и почти неузнаваемый речной бог у входа в грот. Пещера. Пустая. Пухлый и невысокий турист, напомнивший Пирсу о даме Фрэнсес — зонтик над головой, походные ботинки на ногах — поглядел вместе с ним в темное гулкое пространство и ушел.

Сад больше чем исчез: он потерял статус вещи, сделанной руками и умом человека, превратился в почти естественный бесформенный объект, заросшие лозами глыбы камня, каждый день уходящие немного дальше в энтропию надежды и желания, из которой нет выхода. Что уничтожило его? Молния, ответил путеводитель, ударившая дважды, и династический спор с королем Франции в следующем столетии. Но дама Фрэнсес сказала, что это были они, Фридрих и его Елизавета, двое, которые должны-были-быть-счастливы, благословленные противоречивым магом Шекспира. В 1619 году они взошли на престол и правили ровно одну зиму как король и королева Богемии, правление краткое и иллюзорное, как маска: они навлекли на свое рейнское магическое королевство tercios^[237], пикинеров, мушкетеров, саперов, и конец всего.

Глава седьмая

Она звала его Селадон, по имени рыцаря-пастуха из «L'Astrée»^[238] д’Юрфе, популярного романа о Золотом веке и возращении Астрэи, богини справедливости и мира, в волосы которой вплетены колосья. Iam redit et Virgo, redeunt Saturnia regna^[239]. Он писал ей любовные письма по-французски; она так и не выучила немецкий. Свадьба была делом рук благородного Христиана Анхальтского, свирепого маленького человека с буйными рыжими волосами, неутомимого носителя тяжелой судьбы (по его мнению) и ближайшего советника Фридриха, который называл его Mon père^[240].