Под общее улюлюкание и осмеивание Алик написал хорошее заявление в милицию, главным мотивом в котором, конечно, стал не Задрин, а печати на двери его кабинета. Теперь Алик почувствовал себя защищенным от наркотиков, и оставалось только решить, надо ли инкриминировать Задрину в отместку пропажу оборудования телерадиокомпании, лежавшего у него дома: компактной профессиональной видеокамеры, которой он в свободное время уже несколько месяцев самостоятельно снимал видеоряд для нового фильма о городе, и проигрывателя видеодисков высокой четкости…

Коллектив телерадиокомпании маленького нефтяного города еще продолжал обсуждать происшедшее и вынужденно строчил объяснительные для милиции, а Алик надел наушники и опять ушел в книгу. Общение с самим собой дает ряд преимуществ: оно возможно в любой момент одиночества, при этом не надо ни с кем договариваться, тратить красноречие и деньги. Проблема лишь в возможностях воображения, на которое Алик никогда не жаловался.

Он смотрел на окружающих, но никого не обвинял. Человек в обществе свободен, как капля воды в наполненной ванне – стоит хозяину открыть заглушку, как этот самый мыслящий человек и вполне нормальный, несмотря на любые собственные мнения, увлекается в сливное отверстие. А СМИ маленького нефтяного города – это вовсе особая территория. На ее официальных полянах, чтобы не остаться без урожая, принято так низко кланяться, как на полянах грибных и ягодных, а иногда и не только кланяться, но и ползать на коленях…

Но где-то перед обедом Алик вспомнил скандальную фразу Аказяновой:

«Мы же подтвердим, что угодно!»

Он вспомнил реакцию Публяшниковой и внезапно осознал, что беззащитен в коллективе, где все против него. Его легко обвинить в чем угодно. В корреспондентской он находился не один, а вместе с Публяшниковой и Мышель. Он тут же вообразил, как могут они выйти из кабинета, оставить личные вещи…

Затем раздастся истеричный крик:

– У меня пропала тысяча рублей. Нет. У меня пропало пять тысяч рублей. Кто? Кто? Да конечно – он!!!

И этот крик, несомненно, издаст Публяшникова, а палец ее, словно ветка сосны, очищенная от иголок, укажет на него – Алика. И Алик почувствует себя пронзенным этой веткой, как неудачно прыгнувшая белка. Его лапки жалко затрепещут, он задергает пышным хвостом, в который вплетено золотое перо, а из хребтины будет торчать пронзивший его насквозь окровавленный сук Публяшниковой.

Забежит Мышель, худенькая и ядовитая еврейка и жутко заверещит:

– Готова засвидетельствовать!

Заглянет Фазанова и закричит в сторону секретариата:

– Галя, вызывайте милицию, у нас появился вор!

А затем, обращаясь к Публяшниковой и Мышель скажет:

– Девчонки, меня не забывайте, я тоже буду свидетелем!

Для мнительного человека нет хуже гнета, чем гнет предчувствий. Алик был мнительным, а сейчас еще и загнанным в угол. Но как говаривал его покойный отец: «всегда лучше перебздеть, чем недобздеть».

Алик собрал свои вещи и вышел в коридор телерадиокомпании маленького нефтяного города, где возле выхода стояло оранжевое кресло для посетителей, а рядом с ним – имелась розетка. Напротив кресла влекла блесками чешуи аквариумная жизнь одомашненных рыбок. Алик снял цветок с небольшого стола, переставил его на другой стол, а освободившийся – пододвинул к себе. И только он устроился на своем новом месте, как послышался вскрик Фазановой:

– Это что вы хозяйничаете, идите в свой кабинет!

– Я туда не вернусь, а то вам еще придет в голову засвидетельствовать кражу, – ответил Алик.

На своего временно отстраненного начальника, у которого еще недавно просила и получала, Фазанова угрюмо посмотрела, как на собаку, нагадившую на ее домашнем коврике, и все дни рождения и праздники, отмечаемые тесным коллективом: главным бухгалтером, бухгалтером- экономистом, секретарем, завхозом и главным редактором в течение нескольких лет внезапно испарились, словно их и не было – этих приятных всем моментов.

– А ну-ка, отдавай стол! – гневно вскрикнула Фазанова и резво зашевелила своими мощными бедрами, производя впечатление быстроходного гусеничного трактора.

Она легко ухватила стол, отнесла к входной двери, где он и стоял, и вернула на него чахло зеленеющий в свете люминесцентных ламп цветок.

– А мне на чем работать? – удивленно спросил Алик.

– Идите к себе в кабинет, – махнула рукой Фазанова и ушла в хозяйственную комнату.

Алик не стал спорить, он положил ноутбук на колени и опять окунулся в книгу, благодаря отстранению от должности с сохранением заработной платы, подписанному Хамовским.

ТАРАКАН ИЗ ТЕЛЕВИЗОРА

«Жучок, уверенный в безопасности своего житья на дереве, вряд ли заметит дровосека, а если и заметит, то не сможет помешать».