– Ну вот. Ты довольна?

– Черт, ты сошел с ума, – восклицает Йенни, качая головой.

– А ты что собираешься сделать со своей сумочкой? Теперь, фланируя с ней как ходячая реклама, ты уже не сможешь утверждать, что ничего не знаешь.

Она поворачивается к Маркусу:

– Я хочу домой, сейчас же. Сходи за детьми, я вызову такси.

Спустя мгновение я остаюсь в комнате один. С кухни доносятся извинения Йенни за внезапный отъезд. Похоже, Òса не пытается их задержать.

Я ухожу в свой кабинет. Плотно закрыв за собой дверь, достаю записную книжку.

Чувствую, как вновь обретаю покой.

Отныне меня уже ничего не побеспокоит.

Будиль

Любовь с непривычки легко можно принять за болезнь. Я никогда так плохо не спала по ночам и не терзалась в светлое время суток. Разум и рассудительность покинули меня. Я пыталась опомниться, напряженно старалась возродить свою увлеченность каменными топорами и древними артефактами, но постоянно теряла нить, и мысли мои возвращались к Кристеру.

Как я любила в ту весну! Влюбленность была безумной: все мое «я» растворялось в саморазрушительном симбиозе, и никаких признаний в любви не хватало, чтобы прогнать страх ее потери. Нам надо было убеждать друг друга снова и снова. Мы ежедневно писали письма и страдали от одиночества в выходные, когда почтовые ящики оставались пусты; каждый вечер мы часами висели на телефоне, пока мои соседи по студенческому коридору не установили правила пользования общим телефоном. Пришлось бегать к телефонам-автоматам, которые стали проедать значительную часть моей стипендии.

Но это было совершенно не важно. Для меня был важен только Кристер.

Случалось, что мои занятия затягивались до вечера, и я помню, с какой тревогой бежала по улицам, чтобы успеть к назначенному времени телефонного разговора. Однажды я пропустила его и потом несколько вечеров подряд убеждала Кристера, что это никак не связано с Хенке. Я помню его язвительный голос, не внемлющий моим уверениям. Неспособность добиться, чтобы мне поверили. Кристер обвинял меня в неверности, и мое сердце было готово разбиться от его угроз оставить меня.

– Я не могу жить в отношениях с человеком, к которому не испытываю доверия, – сказал он, и я была готова на все, что угодно, лишь бы меня впустили обратно.

После этой истории я стала еще более пунктуальной.

Я сдержала обещание и перестала общаться с Хенке. Не отвечала на телефонные звонки и, насколько это возможно, пыталась избегать его на практике и занятиях. Если мне все же приходилось перекинуться с ним парой слов, меня тут же начинали мучить угрызения совести. Конечно, он заметил, что я изменилась, и сам стал стараться избегать меня. Я удивительно быстро выпала из компании, где раньше мое участие казалось само собой разумеющимся. На их тусовки я больше не ходила, и в скором времени они перестали расспрашивать меня о причинах. Моя последняя весна в Лунде прошла в таком же одиночестве, как школьные годы. И все же это было одиночество другого сорта. Благородная жертва ради иллюзорного ощущения целостности бытия. Я нашла часть себя, которой мне прежде не хватало, и испытывала чувство воссоединения.

Никто так внимательно не считает часы, как разлученный со своим возлюбленным. Время никогда не идет так медленно и не кажется таким пустым. Прошло пять недель, прежде чем мы встретились вновь на станции Несшё. Мать Кристера оплатила и билеты на поезд, и ночь в отеле. Мне такой подарок казался немыслимым, но Кристер объяснил: мать была только рада, потому что после встречи со мной он почувствовал себя намного лучше.

Я восприняла эти слова как яркое подтверждение любви.

Однако выходные прошли не так, как я себе представляла. После долгих недель разлуки нам предстояло оправдать ожидания друг друга. Я строила фантазии о нашем воссоединении, но под защитой расстояния легко забыть нервозность, которую испытываешь, когда на карту поставлено твое сердце. После спешных объятий на перроне Кристер начал говорить о вещах, не имеющих совершенно никакого значения. Посмеялся над странной шляпой прохожего и прокомментировал заголовок о покушении на Папу Римского на первой полосе газеты «Афтонбладет». Предложил выпить кофе – а в моих фантазиях должен был немедленно уединиться со мной в отеле. Куда делось вожделение, пронизывавшее его многочисленные письма ко мне? У нас в распоряжении были лишь вечер и ночь. А потом – вновь четыре недели разлуки.

Взяв еще чашку кофе, он рассказал о запланированной на лето выставке. Художественная галерея упросила его расширить ассортимент работ, и все его время теперь было посвящено живописи. Вначале я слушала с большим вниманием, вникая во все подробности, которыми изобиловал его рассказ, но постепенно недоумение взяло верх. Созданный мною образ Кристера не соответствовал действительности. Наши письма и телефонные разговоры переполняло страстное желание быть вместе, а сейчас появился незнакомый мне тон самоутверждения. Я гнала прочь разочарование, воскрешая образ того, которого любила. Того, кто стал мне лучшим другом, источником моего существования и надежд на будущее.