Читаем Эффект бабочки полностью

И вот я попала к Турбьёрну. Хожу к нему и плачу деньги за возможность не торопясь подумать. Покопаться в том, что раньше не успевала осмыслить, и вынести это из потемок подсознания на белый свет – проветрить. Язык не повернется назвать такое занятие приятным, а некоторые мысли и вовсе причиняют боль, но в моем случае все оказалось так запущено, что тело начало бить тревогу.

Да, рассматривать себя непросто.

Вот сейчас я лежу и думаю о своей небрежности.

О небрежном отношении ко времени.

Сейчас субботнее утро. Девять часов. Я лежу в своей совершенно бесполезной двуспальной кровати. Солнечный зайчик пробрался сквозь занавески, и я наблюдаю, как он играет на новых обоях. Между прочим, из коллекции «Ум и душа». У меня новый ремонт, с иголочки. Я купила эту квартиру прошлым летом – «двушка», 71 квадратный метр с видом на парк Тессин. Всю прошлую осень жила среди нераспакованных коробок в ожидании мебели, застрявшей где-то при переезде. Высвободить время от работы было просто нереально, и в конце концов я прибегла к услугам дизайнера по интерьерам. Мы с ней выбрали стиль потертый шик – сочетание грубых поверхностей, например из металла и бетона, с обработанным маслом деревянным полом.

Я довольна работой дизайнера, хотя еще не успела привыкнуть к обстановке. Меня по-прежнему не покидает ощущение, что я живу не у себя дома.

Солнечный зайчик задрожал и убежал. Я осматриваюсь в поиске других развлечений, но, не найдя ничего подходящего, встаю и начинаю готовить завтрак. Мне некуда торопиться. Напротив. Я нарочно двигаюсь медленно, потому что впереди у меня еще много часов. Дело в том, что Турбьёрн дал мне домашнее задание. В эти выходные он запретил мне работать. Мне нельзя оттачивать формулировки в отчете, который надо сдать в понедельник, нельзя готовиться к предстоящей встрече. Когда я вернусь на работу, все должно быть в таком же состоянии, как в пятницу вечером.

Удивительно, но это оказалось легче, чем я думала. Уже по собственной инициативе я повысила уровень сложности. Исключила на выходные все отвлекающие моменты, потому что если уж что-то и делать, то делать как следует. Вчера вечером я отключила мобильный телефон, закрыла крышку ноутбука и вытащила из розетки провод телевизора.

Я отказалась от своего обычного раннего воскресного обеда в ресторане и пропущу занятия по растяжкам в фитнес-центре сегодня и завтра.

Планирую с блеском выполнить задание Турбьёрна.

До полудня все идет хорошо. Запрета на уборку я не вводила, поэтому, пользуясь случаем, драю пол. И ванной комнате тоже достается. После этого разбираю содержимое шкафов. Наполнив несколько сумок одеждой, собираюсь поискать в Интернете адреса благотворительных магазинов, но вспоминаю свой запрет на пользование компьютером.

Ближе к обеду начинаю чувствовать, что не нахожу себе места. Вначале беспокойство подступает короткими эпизодами, но постепенно эти состояния становятся более продолжительным, чем паузы между ними. Мне не усидеть на месте. Еще с Рождества на прикроватной тумбочке меня ждет книжка, и я пристраиваюсь на диван почитать. Дочитываю до конца первой страницы. Диванная подушка под шеей кажется неудобной. Взяв яблоко, делаю еще одну попытку сосредоточиться на чтении. Не могу вспомнить, что я только что прочитала, и начинаю с начала. Отключенный айфон лежит на столе, и мой взгляд все время тянется к черному экрану. Кто мне мог звонить? Что там в Фейсбуке? Нет ли эсэмэсок? К двум часам пополудни мне всего этого уже так остро не хватает, что я с трудом сдерживаюсь. Как будто бы у меня внутри чесотка. Чувствую себя исключенной, отрезанной от внешнего мира. Я хочу знать, что происходит, хочу принимать участие.

Неприятное ощущение нарастает и становится невыносимым.

Я проклинаю Турбьёрна, его самодовольство и дурацкие домашние задания. Его манеру наблюдать за мной, выискивая уязвимые места. Его дьявольские вопросы. Авторитет и превосходство, которое никогда не преодолеть. Я сижу у него на приемах в ротанговом кресле и открываю свои недостатки, а он остается безупречным. Снаружи такой гладенький – зацепиться не за что, но кто знает, какие пропасти таятся в его внутреннем мире? Что еще, если не собственное глубоко спрятанное дерьмо могло пробудить его интерес к темнейшим уголкам человеческих душ? Неужели его родители были так чертовски совершенны?

Наша последняя беседа крутилась вокруг моих родителей. Сейчас я раскаиваюсь во многом, что сказала ему, чувствую себя предательницей. Конечно, раньше я часами болтала с друзьями, пережевывала и пересказывала разные события, получая при этом поддержку и подтверждение никчемности моих родителей. Но рассказать обо всем Турбьёрну – это, кажется, совсем другое. Это – заявление, хотя и делается оно в замкнутом пространстве. Констатация факта перед профессионалом, который тут же заносит все в медицинский журнал. Пишет черным по белому. Установлено. Исправлению не подлежит.