– Да что вы, Виктор Александрович! Совсем даже наоборот, подкармливают. После каждой игры трешку всегда суют – на мороженое. Но из пельменной, где они обычно собираются, гонят: «Гуляй, Эдик, не хрен тебе разговоры взрослых дядек слушать…». Ну, а сами водку трескают…

– В общем, как говорится, пивка – для рывка, водочки – для обводочки, – непроизвольно вырвались у Маслова слова старой присказки. – Впрочем, тебе эти «золотые» истины знать пока не обязательно. Но сознайся честно, водку уже пробовал? Так?

– Разок попробовал.

– И как тебе?

– Не понравилась. Лучше жабу в рот!

– Ну а бутсы у тебя откуда? – ушел от алкогольной темы Маслов.

– Так это дядя Зайцев подарил, директор нашего заводского стадиона. У нас тренера тогда не было, вот он за нами и присматривал. Я ему, видно, приглянулся, вот он мне их и отжалел.

– Ишь ты, словечко какое выискал – «отжалел»… А финтам, обводке кто учил?

– Да никто, сам присматривался…

Чем был футбол в ту пору, в послевоенные годы и в начале 50-х? Да всем на свете! Анатолий Макаров, добросовестный бытописатель Москвы тех лет, тонко подмечавший умонастроения земляков, с мальчишеским восторгом чувствовал в душе, а повзрослев, точно сформулировал коленопреклоненное признание в любви к футболу от имени своих современников:

«Вся полнота жизни, все богатство ее очарований, и нынешних и грядущих, вся ее праздность, торжествующая к тому же в результате мужественных устремлений, верности и братства, являлись нам в облике футбольного состязания. Выражаясь научно, нашими умами и душами овладела футбольная мифология… В той футбольной мифологии послевоенных лет была своя недосказанность, своя недоступность, своя тайна, которая всегда способствует рождению легенд…

Наши кумиры… казались небожителями, олимпийцами, богами, их манера играть – точнее, что-нибудь особенно характерное в этой манере: удар, рывок, обработка мяча, – поражала воображение, однако и в частной жизни за ними по пятам следовала слава, недостоверная, окутанная облаком греховности и блеска, красноречивых умолчаний и загадочных намеков, и оттого невыразимо притягательная…

Каждый из нас, вступая в игру, понимал вполне отчетливо, что приносит в жертву футбольному счастью свое домашнее благополучие, предвидел материнские слезы и разные жалкие слова и втайне увещевал свою совесть, что будет соизмерять силу удара с запасом прочности, гарантированным фабрикой «Скороход», – благоразумных этих намерений хватало на первые десять минут. Затем азарт игры захватывал нас своей кипящей волной, и тут уже не только обуви, жизни становилось не жалко, и никакие угрозы соседей не в силах были нас остановить, сознание же опасности и жертвенности лишь обостряло нашу радость, полузапретную, грешную, удалую».

А Евгений Евтушенко добавлял свой точный трагический мазок к картине Москвы послевоенной эпохи:

Незримые струпья от ран отдирая, Катили с медалями и орденами Обрубки войны к стадиону «Динамо» – В единственный действующий храм, Тогда заменявший религию нам…

Мячково, футбольная база команды «Торпедо», осень 1952 года