Читаем Единственные полностью

Толик не говорит дома, что у него на работе совсем плохо и инженерам из КБ грозятся не выдать в этом месяце зарплату. Галочка пока скрывает, что у нее на фабрике встали два цеха и все ждут увольнений.

Судьба Илоны их действительно беспокоит – нельзя же так пить. Редко случается, чтобы муж жену за пьянство выгнал с работы. А вот Илону Рома заставил уволиться – чтобы она его не позорила. Случилось это после неудачной попытки вылечиться и зачать ребенка. Илона ходила на процедуры, но безумно устала от медицины, сорвалась, а плакаться пришла к Галочке. Тогда Галочка только и узнала про аборт от Буревого и его печальные последствия.

– Я же любила его, ты понимаешь, я же любила его! – твердила Илона. – Он мой единственный!

Галочка уж не стала напоминать соседке, что та замужем, и единственным у нее теперь должен быть совсем другой человек.

Толик и Рома подружились. Только соседу Рома мог рассказывать про пьяные гастроли супруги. И – скорее из разумных соображений, чтобы по возможности тот присматривал за ситуацией. Было и такое – Илона честно хотела переночевать дома, поднялась по лестнице и не попала ключом в замочную скважину. Но ей казалось, что попала, что вошла в прихожую, что проследовала в спальню. Утром Рома, выйдя довольно рано, увидел картину: она спала на лестничной площадке, при этом не позабыв разуться и аккуратно поставить туфли.

Необходимость развода была все яснее и неотвратимее. Но Рома, научившийся принимать решения и смотреть правде в глаза, тут никак не мог честно признаться себе, что проиграл: эта женщина осталась чужой, полюбить его не сумела, и, выходит, он сам себе испортил столько лет жизни. Он знал: Илона пыталась, Илона старалась, иногда у них было единение душ и тел, но очень уж недолгое. И Галочка знала, что Илона хотела бы заставить себя полюбить мужа.

Так что тихое и скромное семейство, узнав, что соседка опять загуляла, идет на выручку. Больше-то некому. Всех хороших подружек Илона растеряла, никто из корректуры ей не звонит и она никому не звонит. И сейчас вот так спряталась – и не разглядеть.

Буревого тоже не видно. А вот женщина, которая выдернула его из театра, вытащила в Москву, прекрасно видна. Она сидит перед компьютером – как только у нее хватило отваги первой купить эту адскую машину с черным экраном, на котором выскакивают зеленые буковки. И она пишет письмо красивому мальчишке, выпускнику Щукинки, прозябающему в провинции: что ты там киснешь, приезжай завоевывать столицу! Потом она распечатает это письмо и отправит почтой.

Что же касается Бориса Петровича… тсс! Я-то его вижу. Но пусть его прекрасное будущее будет для всех сюрпризом. Скажу только, что он сидит у врача, а физиономия у него такая, словно ему на голову вдруг вывалили ведро живых лягушек.

И вот еще один человек, которого раньше на этом пространстве не было. Красивый мужчина лет тридцати, черноволосый и темноглазый, прекрасно одетый. Сидит в кафе – что за кафе? откуда тут кафе? батюшки, да это всего лишь бывшая пирожковая, которую изнутри обвешали модными гирляндами искусственных цветов, да так, что стен не видно! – и кого-то поджидает. Нет, это не Яр, хотя с Яра и сталось бы явиться брюнетом. Это – Алекс, именно Алекс, Потапов. Ну, очень красивый, только уже начал полнеть.

Регина едет, соблюдая все правила движения, и думает: имеет ли она моральное право посадить в машину Артурчика? Было бы очень удобно сейчас за ним заехать, но ей страшновато: насколько она теперь смела в бизнесе, настолько пуглива за рулем, мало ли что? Артурчик – солнышко, золотой мальчик, она и не подозревала, что способна так любить сына. Расквасить машину – мелочи, но не дай бог, если ребенок пострадает. Потому что сейчас ее жизнь имеет высший смысл – она трудится для Артурчика, чтобы отправить его учиться в Оксфорд или в Кембридж, на зависть всей родне, а если его вдруг не станет, тогда – только в петлю…

* * *

Лида хорошо считала в уме. И у нее получалось, что в этом месяце она может себе позволить новые туфли. Не какие-нибудь шикарные, просто крепкие туфли, которых должно хватить на три года. Поскольку зарплату она, как повелось, отдавала матери, то и решила, присмотрев подходящую обувку, обратиться с просьбой о конкретной сумме.

Она отыскала подходящие туфли, перемерив их за неделю примерно два десятка пар – ножка у нее была широкая. Но когда она пришла домой, то увидела Ксюшку, вертевшуюся перед трюмо в странной юбке, коричневой и с узором из дырок по подолу. Анна Ильинична сидела тут же и смотрела на внучку с умилением.

– Что это? – спросила Лида.

– Юбка. Из салона, – гордо ответила Анна Ильинична. – «Pon-Bir», Самая моднявая.

Про «Pon-Bir», открытый двумя экстравагантными дамами, Мариной Пономаревой и Мариной Бирюковой, Лида слыхала. Одеваться там могла только городская верхушка – дизайнерши за свои кожаные шмотки заламывали несусветные цены.

– Из «Pon-Bir» – Ксюшке? – удивилась Лида.

– А то кому же? Одна она у нас, надо баловать!

– Мама, эта кожаная юбка – две моих зарплаты!