Читаем Единственная моя полностью

– Нечего ботинки и куртку трепать по глупым праздникам, – строго выговаривала ему бабка, на которую его наглые родители спихнули заботу о воспитании сына с полугодовалого возраста. – Порвешь, потом в школу будешь в рваных ходить? Осудят! Люди осудят. Скажут, что не покупаю я тебе ничего, что в черном теле держу. И отберут тебя у меня! Отправят в интернат или в детский дом. Как я без тебя?.. Летом в деревне нагуляешься. Поедем с тобой к тете Симе, там нагуляешься. А теперь нельзя. И ребята твои школьные станут смеяться, если ты в рваных ботинках или брюках станешь в школу ходить. А разве ты хочешь, чтобы над тобой смеялись?..

Он не хотел, чтобы над ним смеялись. И поэтому берег свои вещи, не катался в единственной куртке с горы, не бегал в единственных ботинках по стадиону, не ходил в единственных штанах в походы. Потому что в любом возрасте у него всегда было всего по одному, не считая трусов и носков. Тут бабке приходилось раскошеливаться.

Он сидел дома, помогал бабке по хозяйству, рано научился готовить и убирать, много читал, старательно делал домашнее задание, чтобы не краснеть у доски от незнания. А когда выпадало свободное время, то вместо просмотра глупых, как он считал, передач по телевизору он проводил его у окна.

Он любил наблюдать за погодой, за бродячими собаками, за дворничихой, за соседями, за ребятами, обосновавшимися со своим шалашом неподалеку в кустах сирени. Ему все было интересно. Он подмечал любые мелочи, любые странности, научился разбираться в чужом поведении, распознавать чужие секреты. Это стало своего рода игрой для него. Странной, но поучительной игрой, превратившейся с годами в дело его жизни.

И привыкнув наблюдать за людьми из окна, он ненавидел, когда их затягивало морозом. Тут казалось уже, за ним кто-то наблюдает. Проточил кто-то с улицы жадным дыханием крохотную дырочку в морозной шубе на стекле и смотрит на него, смотрит, подмечает все его привычки, заносит в блокнот результаты своих наблюдений.

– Черт! – выругался он, поставил с грохотом чашку с кофейной гущей на подоконник и потянул на себя створку старой рассохшейся рамы.

Сейчас, сейчас он растопит лед на стекле, выглянет во двор. Осмотрится, поймет, что никого постороннего и ничего угрожающего его жизни и свободе во дворе нет, и тогда только выйдет на улицу.

Особой необходимости выходить на улицу именно сегодня не было. Мог бы и дома посидеть, отдохнуть, покопаться в компьютерных программах, да запушенные морозом окна сильно нервировали. А в таком состоянии он не способен был ничего делать. Привычка к уравновешенности и спокойному аналитическому созерцанию сводилась на нет, когда он не мог ничего видеть за своим окном.

Телефонный звонок на мобильный раздался, когда он уже выходил из квартиры.

– Да, – отозвался он. – Слушаю.

– Остаток на месте, – оповестили приглушенным, трудно распознаваемым голосом.

– Замечательно, – кивнул он с улыбкой. Это значило, что вторая часть оговоренного вознаграждения перечислена на его счет. Оставалось только проверить. – Все в порядке?

– Да, то есть не совсем… Могут возникнуть проблемы, – нехотя пробубнил мужской голос.

– Какие проблемы? – Он настороженно замер на последней ступеньке лестничного пролета, ведущего к лифту.

– Тебя видели.

– Кто?! Этого не может быть. – Он лихорадочно принялся перебирать воспоминания.

– Девка одна. Она сидела в машине сзади. Ее уже вызывали. Конечно, она тебя не узнает, особо не смотрела. Все в общих чертах, но…

– Но что? – спросил он с ухмылкой, сразу поняв, что именно придется делать за свой счет.

– Но надо бы подчистить.

– Номер?

– Записывай номер и адрес. Пишешь?

– Запомню…

Он никогда ничего не записывал, что касалось заказа. Все тщательно хранилось в памяти, потом, после исполнения, вытеснялось следующими сведениями. И так по порядку раз за разом, год за годом.

– Вот так, брат, – с укоризной закончил ему диктовать адрес и номер машины свидетеля его заказчик. – Всегда нужно оглядываться.

– Понял, – равнодушным голосом отозвался он, но в душе возмутился.

Это кто же его вздумал учить, а?! Этот слизняк, не сумевший устроить свои дела таким образом, чтобы все обошлось миром, чтобы не пришлось никого устранять?! Он его учить вздумал?

Лживая, насквозь прогнившая фальшивая мразь!

Отстойный элемент, который, глазом не моргнув, приказал убить, а детишкам своим наверняка делает подарки к Новому году, приглашает к ним разукрашенных румянами лицедеев. А ведь у того, кого он приказал убрать, тоже дети имеются. И он их любил, между прочим, хотя о любви у него были и весьма странные представления.

– Ты это… – Заказчик заметался, запутался в словах, которые должны были быть и иносказательными, и в то же время понятными. – Не затягивай с диагнозом. Запускать нельзя. Могут быть хронические обострения.

– А почему именно она?