На суд над вероломным готфом Аларихом собрался весь город, а потому решено было вершить его не в особом помещении, а прямо на городской площади. Судьями были старейшины Совета десяти, стратилат и епископ; истицей на суде была Евфимия, державшаяся спокойно и строго. Ни одной слезы не пролила она, пока читали длинное обвинение, но слушала внимательно, слегка нахмурив высокий лоб. Ее не допрашивали, лишь спросили, все ли правильно записано, на что она ответила утвердительно.

Мар Евлогий, председательствующий на суде, спросил готфа по прочтении:

– Верно ли все это, что мы сейчас выслушали?

– Да, это все правда до последнего слова, – отвечал нечестивый готф, не подымая головы.

– Как же не побоялся ты преступить законы человеческие и Божии, нарушив все, какие только можно, для ублаготворения своих греховных желаний и страстей? На что же ты рассчитывал, несчастный, творя все это? Неужто на Божие милосердие и жалость человеческую?

Аларих молчал. Толпа горожан шумела, переговариваясь в ожидании приговора. Решение было принято почти единогласно: сожжение заживо. Один только Мар Евлогий был против такого жестокого наказания и принялся просить суд о снисхождении, чего не делал даже сам осужденный.

– Я не хочу проявлять милосердие к этому человеку, – отвечал ему стратилат Аддай, – потому что сам боюсь подпасть под гнев Божий, чтобы не покарали меня святые за пренебрежение к ним, ведь он нарушил клятвы, данные на мощах мучеников, и с этого момента все, что творил этот человек, становилось преступлением и несло смерть. Я за сожжение!

– На костер его! – кричали эдесситы.

Преступника повели за городские стены, где еще с вечера был сложен хворост для казни, и все жители города шли следом. Шла Евфимия, а с нею София и Фотиния, шли Товий и все их соседи, шел, само собой, и весь состав суда. Шел даже старенький епископ Евлогий, но не для того, чтобы увидеть казнь преступника, а для того, чтобы по дороге продолжать умолять прочих членов суда о снисхождении.

Его не хотел слушать и не услышал никто, кроме Евфимии. Преодолев смущение и скромность, Евфимия вдруг вынула руку из материнской руки, прошла вперед и остановилась перед судьями.

– Можно и мне сказать слово? – робко обратилась она к стратилату Аддаю и судьям. Все удивились, и стратилат тоже, но ласково сказал ей:

– Говори, милая Евфимия, мы тебя выслушаем.

Евфимия глубоко вздохнула и начала, сначала тихо и робко, но к концу короткой речи голос ее окреп и долетал уже до края толпы:

– Высокий суд и граждане Эдессы! Господь велит нам прощать своих врагов и обидчиков. Много обид понесла я от этого человека и много мучений, душевных и телесных, вытерпела по его воле. Но Господь наш Иисус Христос единый терпел муки незаслуженно, будучи безгрешным. Я о себе такого сказать не могу, а потому нет в моем сердце радости видеть себя отомщенной и не хочу я, чтобы этот готф взошел на костер за нанесенную мне обиду. Я прощаю его и о том же прошу вас, высокие судьи и граждане Эдессы, я прошу о снисхождении к готфу Алариху. Простите его и отпустите с миром в его страну!

Впервые с начала судилища Аларих поднял голову и поглядел в лицо Евфимии. Но не надежда была в его глазах, а лишь безмерное, глубокое удивление.

– Благослови тебя Бог, Евфимия! Но я не прошу о помиловании, потому что не хочу жить. Да будет мне по делам моим, – сказал он в наступившей тишине и тотчас же он снова опустил голову.

Толпа ахнула и зароптала, а пораженные судьи обернулись друг к другу и громко стали обсуждать неожиданные речи Евфимии. Только епископ Евлогий, вновь обретя надежду на помилование преступника, воспрянул и воскликнул:

– Послушайте, дети мои, что сказала эта женщина, настоящая христианка! Давайте поступим по ее слову и помилуем преступника!

И суд, и граждане Эдессы наверняка так и поступили бы. Но старший военачальник-готф взревел громким голосом:

– Нет! Что бы ни решил суд и о чем бы ни просила эта святая женщина, но архонт, совершивший столь гнусное преступление, не уйдет от наказания! Я своей властью полководца караю его в назидание солдатам христианского войска!

Он быстрым шагом подошел к Алариху, по пути выхватив меч. Никто не успел остановить его, меч сверкнул на солнце, и преступная голова готфа скатилась в кучу хвороста, приготовленного для сожжения.

Евфимия покачнулась, глаза ее закрылись, и она упала бы, если бы Товий не подхватил ее. Так он и отнес ее на руках в город, в дом диакониссы Софии, где она пришла в себя только к вечеру.

А тело Алариха было все-таки сожжено во исполнение приговора. Но этого уже никто не видел, кроме стражников, потому что люди разошлись, потрясенные услышанным и увиденным.

Глава девятнадцатая, самая короткая