Читаем Écrits полностью

Здесь я ссылаюсь на инвективу, с которой меня призвал в свидетели недостатка благоразумия, проявленного в одной работе (которую я уже слишком часто цитировал) в ее бессмысленной объективации игры инстинктов в анализе, человек, чей долг передо мной можно распознать по его использованию термина "реальный" в соответствии с моим. Именно в этих словах он, как говорят люди, "обнажил свое сердце": Давно пора положить конец мошенничеству, которое порождает веру в то, что время лечит. Оставим в стороне то, что с ним случилось, ибо, увы, если анализ не излечил собачий порок рта, о котором говорит Евангелие, его состояние еще хуже, чем прежде: он поглощает чужую рвоту.

Ибо эта попытка не была направлена против воли, поскольку она стремилась провести различие между теми элементарными регистрами, основание которых я позже сформулировал в этих терминах: символическое, воображаемое и реальное - различие, никогда ранее не проводившееся в психоанализе.

Реальность в аналитическом опыте действительно часто остается завуалированной под негативными формами, но определить ее местонахождение не так уж сложно.

Реальность встречается, например, в том, что мы обычно осуждаем как активное вмешательство; но было бы ошибкой определять границы реальности таким образом.

Ибо, с другой стороны, ясно, что воздержание аналитика, его отказ от ответа - это элемент реальности в анализе. Точнее, именно в этой негативности, в той мере, в какой она является чистой негативностью - то есть отделенной от какого-либо конкретного мотива, - лежит стык между символическим и реальным. Это естественно вытекает из того факта, что это бездействие аналитика основано на нашем твердом и заявленном знании принципа, что все реальное рационально, и на вытекающем из этого предписании, что именно субъект должен показать, из чего он сделан.

Дело в том, что это воздержание не может продолжаться бесконечно; когда вопрос субъекта обретает форму истинной речи, мы даем ему санкцию нашего ответа, но тем самым показываем, что истинная речь уже содержит свой собственный ответ и что мы просто добавляем к ее антифону свою лепту. Что это может означать, кроме того, что мы делаем не что иное, как придаем речи субъекта диалектическую пунктуацию?

Другой момент, в котором символическое и реальное сходятся воедино, следовательно, раскрывается, и я уже обозначил его теоретически: то есть в функции времени, и это заставляет на мгновение остановиться, чтобы рассмотреть технические эффекты времени.

Время играет свою роль в аналитической технике несколькими способами.

Прежде всего, она проявляется в общей продолжительности анализа и связана с тем, какое значение следует придавать его завершению - вопрос, который должен предшествовать вопросу о признаках его окончания. Я еще коснусь проблемы фиксации его окончания. Но уже сейчас ясно, что эту длительность можно предвидеть только для субъекта как неопределенного.

Это происходит по двум причинам, которые можно различить только в диалектической перспективе:

Первый, связанный с границами нашего поля и подтверждающий мои замечания по поводу определения его границ: мы не можем предсказать субъекту, каким будет его "время понимания", в той мере, в какой оно включает в себя психологический фактор, ускользающий от нас как таковой.

Второй, который относится к субъекту и через который фиксация завершения эквивалентна пространственной проекции, в которой он оказывается отчужденным от себя уже в самом начале: с того момента, когда можно предсказать приход его истины - что бы ни происходило в последующем интервале в интерсубъективных отношениях субъекта и аналитика, - факт состоит в том, что истина уже есть. Иными словами, таким образом мы восстанавливаем в субъекте его изначальный мираж в той мере, в какой он помещает свою истину в нас, и если мы затем даем ему санкцию нашего авторитета, мы пускаем анализ по аберрантному пути, результаты которого будет невозможно исправить.

Именно это и произошло в знаменитом случае с Человеком-волком, и Фрейд настолько хорошо понимал его показательную важность, что вновь воспользовался им в своей статье о конечном или неопределенном анализе.

Фиксация заранее окончания анализа, первая форма активного вмешательства, открытая (pro pudor!) самим Фрейдом, какой бы ни была прорицательская уверенность (в собственном смысле этого слова), которую аналитик может доказать, следуя его примеру, неизменно оставляет субъекта в отчуждении от его истины.

Более того, мы находим подтверждение этой точки зрения в двух фактах из случая Фрейда:

Во-первых, несмотря на целый кластер доказательств историчности первобытной сцены, несмотря на убежденность, которую он демонстрирует по отношению к ней, оставаясь невозмутимым к сомнениям, которые Фрейд методично подбрасывает ему, чтобы проверить его, Человек-Волк так и не смог, несмотря на все это, интегрировать свое воспоминание о первобытной сцене в свою историю.

Во-вторых, тот же пациент позже продемонстрировал свое отчуждение самым категоричным образом, в параноидальной форме.