Читаем Écrits полностью

Заметим в скобках, что этот Другой, выделяемый как локус Речи, навязывает себя не в меньшей степени как свидетель Истины. Без измерения, которое он составляет, обман, практикуемый Речью, был бы неотличим от совершенно иного притворства, которое можно найти в физическом бою или сексуальной демонстрации. Притворство такого рода развертывается в воображаемом захвате и включается в игру приближения и отторжения, составлявшую первоначальный танец, в котором эти две жизненно важные ситуации обретают свой ритм и в соответствии с которым партнеры упорядочивают свои движения - то, что я осмелюсь назвать их "танцевальностью" (dansité). Действительно, животные тоже демонстрируют, что способны на такое поведение, когда на них охотятся; им удается сбить своих преследователей со следа, сделав фальстарт. Это может доходить до того, что дичь предполагает благородство, заключающееся в почитании элемента демонстрации, присутствующего в охоте. Но животное не притворяется. Он не делает следов, обман которых заключается в том, что они будут приняты за ложные, хотя на самом деле являются истинными, то есть указывающими на его настоящий след. Животное также не скрывает свои следы, что было бы равносильно тому, чтобы сделать себя субъектом означающего.

Все это путано формулируется даже профессиональными философами. Но ясно, что Речь начинается только с перехода от "притворства" к порядку означающего, и что означающее требует другого локуса - локуса Другого, Другого свидетеля, свидетеля, отличного от любого из партнеров, - чтобы поддерживаемая им Речь была способна лгать, то есть представлять себя как Истину.

Таким образом, Истина получает свою гарантию не от Реальности, которой она касается, а откуда-то еще: из Речи. Точно так же, как именно из речи Истина получает знак, закрепляющий ее в фиктивной структуре.

Первые произнесенные слова (le dit premier) - это указ, закон, афоризм, оракул; они наделяют своим неясным авторитетом настоящего другого.

Возьмите только один сигнификат в качестве эмблемы этого всемогущества, то есть этой всецело потенциальной силы (ce pouvoir tout en puissance), этого рождения возможности, и вы получите непрерывную линию (trait unaire), которая, заполняя невидимый след, который субъект получает от сигнификата, отчуждает этот субъект в первичной идентификации, образующей эго-идеал.

Это записано в обозначении I(O), которое на данном этапе я должен заменить наштриховое S ретроградного вектора, возвращающее его вершину в исходную точку (ср.график II).

Это эффект ретроверсии, благодаря которому субъект на каждом этапе становится тем, кем он был раньше, и объявляет о себе - он будет - только в будущем совершенном времени.

В этот момент возникает двусмысленность неузнавания того, что существенно для познания себя (un méconnaître essentiel au me connaître). Ведь в этом "заднем виде" (rétrovisée) все, в чем субъект может быть уверен, - это ожидаемый образ, идущий ему навстречу, который он ловит в своем зеркале. Я не буду здесь возвращаться к функции моей "стадии зеркала", той первой стратегической точки, которую я разработал в противовес благосклонности, оказываемой в психоаналитической теории якобы автономному эго. Академическое восстановление этого "автономного эго" оправдывало мое мнение о том, что любая попытка укрепить эго в анализе, принимающем за критерий "успеха" успешную адаптацию к обществу, - феномен психического отречения, связанный со старением психоаналитической группы в диаспоре войны и сведением выдающейся практики к ярлыку, подходящему для "американского образа жизни".

В любом случае, то, что субъект находит в этом измененном образе своего тела, является парадигмой всех форм сходства, которые привносят в мир объектов оттенок враждебности, проецируя на них проявление нарциссического образа, который из удовольствия, получаемого от встречи с самим собой в зеркале, становится при столкновении с ближним выходом для его самой интимной агрессивности.

Именно этот образ становится фиксированным, идеальным эго, начиная с точки, в которой субъект перестает быть эго-идеалом. С этого момента эго является функцией властвования, игрой присутствия, опоры (prestance) и конституированного соперничества. В захвате, которому оно подвергается в силу своей воображаемой природы, эго маскирует свою двойственность, то есть сознание, в котором оно уверяет себя в неоспоримом существовании (наивность, которую можно найти в медитации Фенелона), ни в коем случае не имманентно ему, но, напротив, трансцендентно, поскольку поддерживается непрерывной линией эго-идеала (что не преминул признать картезианский cogito10). В результате трансцендентальное эго само релятивизируется, будучи вовлеченным в méconnaissance, в котором укореняются идентификации эго.