Читаем e10caee0b606418ade466ebb30b86cf4 полностью

будущем отзовётся Набокову весьма неоднозначно: «упражнение в стрельбе», удовлетворив не только творческие, художественные, но и компенсаторно-психологические потребности автора, тем не менее, «во времени» (а с тех пор

прошло уже без малого сто лет) оставило Чернышевского непотопляемым: он

столь же живуч и горазд менять ипостаси, сколь неизбежно и перманентно

возрождаемы в России поставленные им вопросы.

В воображаемом диалоге Фёдора с Кончеевым постоянно, с внутренним

напряжением, заявляют о себе два, противоположные по складу, творческие начала: рефлексирующее, «сальерианское» Годунова-Чердынцева, и, как бы недосягаемое для него, «моцартианское», «чистой воды поэта» Кончеева.3 Глубоко поль-щённый восторженной оценкой его книги, Фёдор, однако, не преминул отметить, что о главных своих недостатках он осведомлён лучше, чем Кончеев, а

что касается достоинств, то, слегка кокетничает он: «…вы бесстыдно подыг-рывали мне».4 Томимый сознанием недосягаемости спонтанного вдохновения

своего визави, шахматными композициями докучающий своей музе, аристократ Годунов-Чердынцев как бы в отместку предлагает моцартианскому гению

из рязанских простолюдинов поговорить о его стихах, прекрасно отдавая себе

отчёт, что Кончееву это противопоказано: «Нет, пожалуйста, не надо, – со

страхом сказал Кончеев... – я органически не выношу их обсуждения».5

Для Кончеева способность сочинять стихи и одновременно «о них осмыс-ленно думать» – несовместимо; аналитическая рефлексия и чужое мнение не

должны иметь никакого отношения к его творческому процессу. И он платит своему оппоненту той же монетой, в свою очередь задевая его за живое: «Вы-то, я

знаю, давно развратили свою поэзию словами и смыслом, – и вряд ли будете

продолжать ею заниматься. Слишком богаты, слишком жадны. Муза прелест-на бедностью».1 Кончеев ошибся: «рассудочный» Набоков до самых своих последних лет писал стихи, доли таланта Кончеева в себе отнюдь не изжив. Аб-1 Там же. С. 498.

2 См. об этом: Leving Y. Keys to The Gift. Р. 178-179.

3 Федотов О.И. Между Моцартом и Сальери; подробнее о диалоге Фёдора с Кончеевым см.: С. 348-360.

4 Набоков В. Дар. С. 498-499.

5 Там же. С. 498.

1 Там же. С. 498.

500

солютная антиномия так и не состоялась – два начала умудрились ужиться во

взаимополезном симбиозе, что, как оказалось, обетованием уже присутствует

в этом разговоре: «…ибо, значит, есть союзы в мире, которые не зависят ни от

каких дубовых дружб, ослиных симпатий, “веяний века”, ни от каких духов-ных организаций или сообществ поэтов, где дюжина крепко сплочённых бездарностей общими усилиями “горит”».2

Умилённого согласия на эту заявку, однако, не последовало, – напротив, Кончеев мгновенно отреагировал выпадом парирующей шпаги, с благородным, «на всякий случай», предупреждением: «…чтобы вы не обольщались

насчёт нашего сходства: мы с вами во многом различны, у меня другие вкусы, другие навыки, вашего Фета я, например, не терплю, а зато горячо люблю автора “Двойника” и “Бесов”, которого вы склонны третировать… Мне не нравится в вас многое, – петербургский стиль, галльская закваска, ваше нео-вольтерианство и слабость к Флоберу, – и меня просто оскорбляет ваша, простите, похабно-спортивная нагота. Но вот, с этими оговорками, правильно, пожалуй, будет сказать, что где-то – не здесь, но в другой плоскости… – где-то

на задворках нашего существования, очень далеко, очень таинственно и невыразимо, крепнет довольно божественная между нами связь».3

«Примерно такую же отповедь, – замечает Федотов, – вероятно, и сам

Набоков мог получить от обожаемого им Ходасевича»,4 то есть предполагается. что в литературных вкусах разница между ними была приблизительно такой же. Что же касается Флобера, то для Набокова «Мадам Бовари» – это смо-лоду и на всю жизнь «самый гениальный роман во всемирной литературе, – в

смысле совершенной гармонии между содержанием и формой», и из всех

«сказок» (а великие романы он называл «великими сказками») – «самая романтическая. Стилистически это проза, которая делает то, чего мы обычно

ожидаем от поэзии».5 Подобную «алхимию», наделяющую прозу обаянием

поэзии, поклонник Флобера считал идеалом, в отличие от другого своего кумира, Пушкина, ставившего между ними чёткие границы.

В писательскую дружбу, однако, Набоков не верил никогда – слишком это

штучное дело, у каждого своё… И вот: едва достигнув заоблачного пика «божественной между нами связи», они оба, Кончеев и Фёдор, – вдруг срываются до

самого низкого разбора подозрений и признаний в мотивах их союза: Кончеев

не исключает, что расположение к нему Фёдора – лишь следствие благодарности ему за лестную рецензию, Фёдор же признаётся, что и сам подозревал себя в

этом, тем более, что раньше завидовал славе Кончеева. «Слава? – перебил Кон-2 Там же. С. 499.

3 Там же.

4 Федотов О.И. Между Моцартом и Сальери. С. 346.

5 Цит. по: Долинин А. Комментарий… С. 532-533.

501