Читаем e10caee0b606418ade466ebb30b86cf4 полностью

решений назревших проблем. Вместо этого цензурные запреты провоцировали

жанр злой вербальной эквилибристики, лишь обострявший накал страстей:

«Деятельность Чернышевского в “Современнике” превратилась в сладостраст-ное издевательство над цензурой»,1 и впрямь становившееся едва ли не само-целью с последующими анекдотическими вывертами по обе стороны вражду-ющих лагерей, заодно развращавшими и читателя этими забавами.

Сама общественная атмосфера этих лет приобретала характер пародии, в

которой, как в кривом зеркале, люди отражались не лицами, а искажёнными их

социальными ролями гримасами. Если исходить из известного тезиса Набокова о том, что жизнь подражает искусству, то это были подражания даже не Гоголю, а попросту Салтыкову-Щедрину: чего стоили, например, «за хороший

оклад» и по распоряжению Главного Управления цензуры, розыски «злонаме-ренных сочинений», скрывающихся за нотными знаками музыкальных пьес; или, в порядке «кропотливого шутовства», намёки Чернышевского на запре-щённого Фейербаха с помощью вывернутой наизнанку «системы Гегеля».2 Эти

и многие другие его «специальные приёмы» впоследствии были разоблачены и

в письменном виде представлены Третьему отделению Костомаровым.

Основанный Чернышевским под видом «Шах-клуба» в начале 1862 года

литературно- политический кружок свидетельствовал о прискорбном состоянии умов и настроений в писательско-разночинной среде: «Серно-Соловьёвич

… в уединённом углу заводил с кем-нибудь беседу. Было довольно пусто.

Пьющая братия – Помяловский, Курочкин, Кроль – горланила в буфете. Первый, впрочем, кое-что проповедовал и своё: идею общинного литературного

труда, – организовать, мол, общество писателей-тружеников для исследования

разных сторон нашего общественного быта, как-то: нищие, мелочные лавки, фонарщики, пожарные, – и все добытые сведения помещать в особом журнале.

Чернышевский его высмеял, и пошёл вздорный слух, что Помяловский “бил

ему морду”».3 Последнее, если верить письменному обращению к Чернышевскому «едва ли трезвого» Помяловского, было сплетней; фонарщиков, ради

гоголевских подтекстов, добавил в список Набоков.

4 Там же; см. также: Долинин А. Комментарий… С. 411-412.

1 Набоков В. Дар. С. 421.

2 Там же; см. также: Долинин А. Там же. С. 412-413.

3 Набоков В. Дар. С. 422.

451

«Повальному пьянству в 1860-х годах, – отмечается далее в “Комментарии”

Долинина, – были подвержены многие из литераторов демократического направления». Пьянство, по рассказам свидетелей и участников тогдашней «пьющей

братии», осмысливалось как протестная «идея», «культ», как демонстрация презрения к «толпе», «не чувствующей угрызений того “гражданского червяка”, который сосёт сердце избранников». Среди любителей пьяных застолий называются

и член ЦК «Земли и Воли», и состав редакции сатирического журнала «Искра»,4 –

то есть типичные представители борцов за благо «народа», его же, как безразлич-ную к их самоотверженной деятельности «толпу», презиравшие. Нельзя не заметить, что чем-то эта нездоровая атмосфера напоминает знакомые Сирину бичую-щие время, судьбу и самих себя камлания поэтов и критиков «парижской ноты».

2 марта 1862 года Чернышевскому, впервые со дня защиты диссертации, предоставилась возможность проявить себя в огромном зале, при стечении

многочисленной и самой разнообразной публики: по воспоминаниям одного

из присутствовавших, «от представителей литературы и профессуры до юных

студентов и офицеров, от важных сановников до чиновников канцелярии».1 И

что же? Самый большой успех у публики вызвало выступление профессора

Петербургского университета, историка и общественного деятеля П.В. Павлова, который, завершая свою торжественную речь в честь тысячелетия России, сказал (если цитировать текст Набокова, следующего Стеклову), «что если

правительство остановится на первом шаге (освобождение крестьян), “то оно

остановится на краю пропасти, – имеяй уши слышати, да слышит” (его услы-шали, он был немедленно выслан)». В Ветлугу – уточняет Долинин.2

Что же касается Чернышевского, то, по описанию биографа, «встреченный крупными рукоплесканиями», он публику совершенно разочаровал – не

оратор, не трибун: «…некоторое время стоял, мигая и улыбаясь», не так при-чёсан, не так одет. Говорил то ли слишком скромно, то ли слишком развязно.3

В мемуарах хорошо знавшего Чернышевского Н.Я. Николадзе отмечалось:

«Ретивейшим из его поклонников показалось, что нам его просто подменили», им не верилось, что это был тот самый Чернышевский, который «так бесцеремонно крушит в печати первоклассных писателей».4 «Его тон, – продолжает в

том же духе автор, – “неглиже с отвагой”, как говорили в семинарии, и полное

4 См. об этом: Долинин А. Комментарий… С. 416-418.

1 См. об этом: Долинин А. Комментарий… С. 418-419.

2 Набоков В. Дар. С. 423. Подробнее об этом вечере см. также: Долинин А. Комментарий… С. 418-420.

3 Набоков В. Там же.

4 Цит. по: Долинин А. Комментарий… С. 420.

452