Читаем Джунгли полностью

К нашему другу иногда приставало немного грязи из тех сточных канав, над которыми он жил, но теперь он впервые был забрызган с ног до головы. Эта тюрьма была настоящим Ноевым ковчегом преступного мира — тут были убийцы, налетчики и взломщики, растратчики, подделыватели документов и фальшивомонетчики, двоеженцы, воры, злостные банкроты, карманники, шулера и сводники, дебоширы, нищие, бродяги и пьяницы, — черные и белые, старые и молодые, американцы и выходцы из всех стран мира. Тут были закоренелые злодеи и невинные люди, слишком бедные, чтобы внести за себя залог; старики и мальчики, которым не было еще тринадцати лет. Это был гной огромной воспаленной язвы общества. На них было жутко смотреть, и с ними было жутко разговаривать. Их душевный мир был миром разложения и зловония, их любовь была зверством, их радость — глумлением, их вера — богохульством. Они бродили кучками по двору, и Юргис слышал их разговоры. Он был невежествен, а они умудрены жизнью; они везде побывали и все испытали. Они могли рассказать ужасную тайную историю города, в котором правосудие и честь, тела женщин и души мужчин продавались с публичного торга; где люди метались, схватывались, бросались друг на друга, словно волки в яме; где низкие страсти пылали пожаром, а люди служили топливом; где человечество разлагалось, захлебывалось и барахталось в своих пороках. Люди, без их согласия рожденные для жизни в клубке диких зверей, должны были так или иначе идти по этому пути. Тюрьма не была для них позором, так как игра велась нечестно, краплеными картами. Это были грошовые мошенники и воры, пойманные в ловушку, сметенные с пути мошенниками и ворами, похищавшими миллионы.

Юргис старался не прислушиваться к их речам. Они пугали его своим свирепым сарказмом. Сердце его было далеко, с теми, кого он любил. Иногда посреди разговора мысли его уносились к ним; тогда у него на глазах навертывались слезы, но насмешки товарищей возвращали его к действительности.

Он пробыл в этом обществе неделю без всяких вестей из дому. Он истратил один из своих пятнадцати центов на открытку, и Дьюан написал его семье, где он находится и когда будет суд. Однако открытка осталась без ответа, и накануне Нового года Юргис простился с Джеком. Последний дал ему свой адрес, или, вернее, адрес своей любовницы, и взял с Юргиса слово навестить его.

— Может быть, когда-нибудь я смогу выручить тебя из беды, — сказал он и добавил, что ему жаль с ним расставаться. Юргиса опять повезли к судье Келахану для разбирательства дела.

Первые, кого Юргис увидел, войдя в зал, были бледные и испуганные Эльжбета и Котрина, сидевшие в заднем ряду. Сердце его забилось, но он не посмел подать им знак. Не отважилась на это и Эльжбета. Юргис занял место на скамье подсудимых и беспомощно огляделся. Он заметил, что Онны с ними не было, и его охватило дурное предчувствие. Что бы это значило? Он полчаса ломал себе над этим голову. Вдруг он выпрямился, и вся кровь прилила к его щекам. Вошел человек — Юргис не видел его лица, оно было все в бинтах, но он узнал коренастую фигуру. Это был Коннор! Дрожь охватила Юргиса, его мускулы напряглись, как для прыжка. В ту же минуту он почувствовал на своем плече руку и услышал за собой голос:

— Сиди смирно, собачий сын!

Он покорился силе, но не отрывал глаз от своего врага. Негодяй остался жив, это было разочарованием; по все-таки приятно было видеть, что он весь в пластырях. Коннор и сопровождавший его юрист фирмы заняли места за судейским барьером. Минутой позже секретарь выкрикнул фамилию Юргиса. Полисмен подтолкнул его, заставил встать и подвел к барьеру, крепко держа за руку, чтоб он не бросился на мастера.

Юргис слушал, как тот, войдя в ложу свидетелей, принял присягу и дал свое показание: жена подсудимого работала в соседнем цехе и была уволена за то, что нагрубила ему; через полчаса он подвергся внезапному нападению, был сбит с ног и чуть не задушен; он привел с собой свидетелей…

— В них едва ли будет надобность, — заметил судья и повернулся к Юргису. — Признаете вы себя виновным в нападении на потерпевшего?

— На него? — переспросил Юргис, указывая на мастера.

— Да, — сказал судья.

— Я ударил его, сэр.

— Говори: «ваша честь», — подсказал полисмен, ущипнув Юргису руку.

— Ваша честь, — послушно повторил Юргис.

— Вы пытались задушить его?

— Да, сэр, ваша честь.

— Были под судом раньше?

— Нет, сэр, ваша честь.

— Что вы можете сказать в свое оправдание?

Юргис заколебался. Что он мог сказать? За два с половиной года он научился пользоваться английским языком для повседневных целей, но сюда не входила дача показаний о том, что кто-то запугал и изнасиловал его жену. Он пытался объяснить это, бормоча и запинаясь, только раздражая судью, задыхавшегося от запаха удобрения. Наконец, стало ясно, что подсудимому не хватает слов, и тогда поднялся проворный молодой человек с нафабренными усиками и предложил ему говорить на любом языке.