— Сей… сейчас, — всхлипывал Станиславас. — Все эти дни так холодно. В последнее воскресенье опять шел снег… густой, густой… и я не мог… не мог попасть на работу!

— Черт возьми! — зарычал Юргис и шагнул к ребенку. Они давно уже воевали из-за снега — с того самого ужасного утра, когда мальчик отморозил пальцы и Юргис побоями заставил его пойти на работу. Юргис сжал кулаки, как-будто собираясь разломать решетку и броситься на Станиславаса.

— Ах ты бездельник, — закричал он, — ты, верно, и не пробовал дойти!

— Я пробовал, — взвизгнул Станиславас, съеживаясь в ужасе. — Я пробовал несколько раз в тот день и на следующий. Мама выходила вместе со мной и тоже ничего не могла поделать. Снег был такой глубокий, что нельзя было ступить шагу. Мы ничего не ели, а тут еще такая стужа! На третий день Онна пошла со мной…

— Онна?!

— Да. Она тоже попробовала выйти на работу. Без этого никак нельзя было. Мы все голодали. Но ее уволили.

Юргис пошатнулся и застонал.

— Она опять ходила туда?

— Да, она пыталась, — с недоумением ответил Станиславас. — А что здесь такого?

Юргис несколько раз тяжело вздохнул.

— Продолжай, — пробормотал он, наконец.

— Мы с ней пошли вместе, — сказал Станиславас, — но мисс Гендерсон не захотела принять ее назад. А Коннор увидел ее и обругал. Он все еще был в повязках. За что ты избил его, Юргис?

Мальчуган знал, что это дело окружено какой-то заманчивой тайной и жаждал узнать ее.

У Юргиса отнялся язык. Он смотрел перед собой остановившимся взглядом.

— Онна пробовала найти другое место, — продолжал мальчик. — Но она так слаба, что не может работать. А мой мастер тоже отказался взять меня обратно. Онна говорит, что он знаком с Коннором, и в этом вся штука. У них у всех теперь зуб против нас. Мне пришлось пойти в центр торговать газетами вместе с остальными мальчиками и с Котриной.

— Котрина тоже!

— Да, она тоже продает газеты… Она зарабатывает больше, потому что она девочка. Беда только, что такой мороз, ужасно трудно добираться по вечерам домой, Юргис! Иногда это вовсе не удается. Я сейчас постараюсь найти остальных и переночую с ними где придется. Теперь уже поздно, а домой так далеко. Мне пришлось идти сюда пешком, а я не знал, где это… и не знаю, как попасть обратно. Только мать велела мне идти, потому что ты наверно хочешь знать, как мы живем. Может быть, кто-нибудь поможет твоей семье, раз тебя засадили в тюрьму и не дают тебе работать. Я шел сюда целый день, а на завтрак съел только кусок хлеба, Юргис. У матери тоже нет работы, потому что колбасный цех закрылся. Она ходит и просит по домам с корзинкой, и ей подают съестное. Но вчера она собрала мало; у нее слишком зябли руки, и сегодня она плакала…

Маленький Станиславас, всхлипывая, продолжал свой рассказ. А Юргис стоял, уцепившись за стол, не произнося ни слова, но чувствуя, что голова у него готова лопнуть. Словно на него, одну за другой, наваливали гири, угрожавшие раздавить его. Он боролся с собой, как в ужасном кошмаре, когда человек корчится от муки и не может ни поднять руку, ни крикнуть, и только понимал, что сходит с ума, что мозг его пылает…

Как раз, когда Юргису уже казалось, что следующий поворот винта убьет его, маленький Станиславас остановился.

— Ты не можешь помочь нам? — тихо спросил мальчик.

Юргис покачал головой.

— Здесь тебе ничего не дадут?

Он снова покачал головой.

— Когда же ты выйдешь отсюда?

— Мне осталось еще три недели, — ответил Юргис.

Мальчик нерешительно посмотрел вокруг.

— Так, пожалуй, я пойду, — сказал он.

Юргис кивнул. Но вдруг, вспомнив о чем-то, он сунул дрожащую руку в карман и вынул деньги.

— На, — сказал он, протягивая свои четырнадцать центов. — Отнеси им это.

Станиславас взял деньги и, помедлив немного, двинулся к двери.

— Будь здоров, Юргис, — сказал он, и заключенный заметил его нетвердую походку.

Минуту Юргис постоял, держась за стул и пошатываясь. Потом надзиратель дотронулся до его руки; он повернулся и пошел опять дробить камень.

Глава XVIII

Юргис вышел из Брайдуэлла позже, чем рассчитывал. Согласно приговору он должен был уплатить судебные издержки в размере полутора долларов, то есть заплатить за то, что его отправили в тюрьму. Не имея денег, он был обязан отработать лишних три дня, о чем никто не потрудился сообщить ему. В мучительном нетерпении он считал дни и часы, но, когда настал желанный срок, он сидел все у той же кучи камней, а его протесты вызывали только смех. Тогда он решил, что ошибся в счете. Прошел еще день, и Юргис, оставив всякую надежду, впал в отчаяние. Однако еще через два дня к нему после завтрака вошел надзиратель и сказал, что его срок кончился. Он сбросил тюремную одежду, снова надел свой пропахший удобрением костюм, и дверь тюрьмы захлопнулась за ним.

На ступеньках он в растерянности остановился. Ему не верилось, что это правда, что опять над его головой небо, а перед ним открытая улица, — что он свободен. Потом ему стало холодно, и он быстро зашагал прочь.