Читаем Джунгли полностью

Таким образом, оставался только старый дед Антанас. Юргису хотелось, чтобы и он не работал, но ему пришлось признать, что это невозможно, да и сам старик не желал сидеть сложа руки. У него сил не меньше, чем у любого мальчишки, постоянно повторял он. Антанас приехал в Америку, исполненный таких же надежд, как и молодежь, и теперь мысль о старике не давала покоя его сыну. С кем ни говорил Юргис, все утверждали, что попытка найти в Мясном городке работу для старика — пустая трата времени. Шедвилас рассказывал, что мясопромышленники увольняют даже тех рабочих, которые состарились у них на службе, — где уж тут говорить о приеме новых. И так дело обстояло не только здесь, но, насколько ему известно, по всей Америке. По просьбе Юргиса, он все-таки переговорил со своим полисменом, но, как и ожидал, безрезультатно. Они скрыли это от Антанаса, и старик два дня бродил по бойням, а теперь, узнав об успехе остальных, храбро улыбался и твердил, что скоро наступит и его черед.

Они чувствовали, что их удача дает им право подумать о собственном домашнем очаге, и, сидя в этот летний вечер на крыльце, держали совет. Воспользовавшись случаем, Юргис заговорил об одном весьма важном деле. Утром, по пути на работу, он заметил двух мальчишек, которые ходили от дома к дому, раздавая какие-то объявления. На объявлениях были нарисованы картинки, и Юргис, попросив себе один такой плакат, сунул его за пазуху. Во время обеденного перерыва он рассказал об этом соседу-рабочему, тот прочел и объяснил ему, что там было написано, и в голове Юргиса зародилась безумная мысль.

Юргис вынул этот плакат — настоящее произведение искусства! Он был напечатан на листе глянцевой бумаги в два фута длиной и пестрел столь яркими красками, что они сверкали даже при лунном свете. Середину занимал двухэтажный дом, блистающий, новый, ослепительный. Пурпурную крышу окаймляла золотая полоска, сам дом был серебристый, двери и окна — красные. Фасад украшали лепные карнизы и веранда. Не были пропущены никакие детали — даже дверные ручки, гамак на веранде и белые кружевные занавески на окнах. Под рисунком в одном углу были изображены нежно обнявшиеся муж и жена, а в другом — колыбель с задернутыми пышными занавесками и среброкрылым ангелочком, который, улыбаясь, парил над ней. Для вящей уверенности в том, что смысл этого произведения дойдет до зрителя, внизу по-польски, по-литовски и по-немецки было написано: «Dom», «Namai», «Heim». «К чему платить за наем квартиры?» — вопрошала многоязычная надпись. «Почему не приобрести собственный дом? Знаете ли вы, что купить его дешевле, чем платить за квартиру? Мы выстроили тысячи домов, и теперь в них живут счастливые семьи». Затем шло красноречивое описание блаженной семейной жизни в доме, за который не надо платить. Автор цитировал «Home, sweet home»[12], и у него даже хватило храбрости перевести эту цитату на польский язык, хотя от перевода на литовский он почему-то воздержался. Быть может, он решил, что невозможно слагать чувствительные фразы на языке, где «gukcziojimas» значит «лить слезы», a «nusiszypsojimas»— «улыбаться».

Они долго разглядывали этот документ, пока Онна по складам читала его. Выходило, что в доме, кроме четырех комнат, был еще полуподвал и что все это, включая цену земли, стоило полторы тысячи долларов. Из них требовалось немедленно внести лишь триста долларов, остальное можно было выплачивать в рассрочку по двенадцати долларов в месяц. Это была огромная сумма, но ведь они жили в Америке, где люди без страха говорят о таких деньгах. Они уже знали, что за квартиру им придется платить девять долларов в месяц и что дешевле ничего не найти, если только не согласиться на то, чтобы семья из двенадцати человек ютилась в одной или двух комнатушках, как они жили сейчас. Снимая квартиру, они будут вечно платить за нее, ничего не приобретая за свои деньги; зато, если они сумеют справиться с первоначальными расходами, то уже до смерти им не придется тратить деньги на жилье.