Читаем Джон Толанд полностью

Уже отмечалось, что эти мотивы были созвучны просветительской идеологии, носившей (особенно в Англии) элитарный характер, отвергавшей толпу, усматривавшей в ней препятствие на пути к духовной свободе. В мировоззрении Толанда указанные мотивы переплетались с развивавшейся им концепцией двойственной философии. Вместе с тем этико-социальные представления Толанда содержали и такие мотивы, которые свидетельствовали о стремлении философа выйти за узкие рамки индивидуалистической морали. Он отдавал себе отчет в том, что «человек — животное общественное, которое не может ни хорошо, ни счастливо, ни даже вообще жить без помощи и содействия других» (там же, 355). На этой именно основе и возникают, согласно Толанду, различные союзы и общества людей, образуется государство. Однако автора «Пантеистикона» интересовали не исторические формы людской общности. Его внимание и интерес привлекали содружества иного рода, заключенные не из экономических, политических или религиозных соображений, а созданные на основе духовной общности, «для услаждения сердца или духовного поучения» (там же). Речь идет, как мы понимаем, о сократических содружествах философов и ученых, объединявших в прошлом и объединяющих, согласно Толанду, в настоящее время людей, преданных истине и свободе, наделенных «полнейшим душевным спокойствием» (там же, 357).

Надо прямо сказать, что о «древних содружествах» свободомыслящих Толанд сообщает читателю «Пантеистикона» немного, отсылая его к Плутарху, Гермогену и другим античным авторам. Сократическое же содружество пантеистов — своих современников и единомышленников рассматривается Толандом подробно и обстоятельно. Он излагает, как мы помним, философские взгляды пантеистов, характеризует обычаи и правила сократического содружества, знакомит с его двойственной философией. Выше уже говорилось о сходстве этических принципов пантеистов (в изложении Толанда) с моралью стоиков. Это сходство обнаруживается, в частности, в понимании счастья. Счастливая жизнь, учили стоики, — это и есть добродетельная жизнь, и человек должен стремиться к добродетели не ради тех последствий, которые сулит ему обладание добродетелью, а ради нее самой. Короче говоря, «чтобы быть счастливым, достаточно одного обладания добродетелью» (17, 470). Буквально та же мысль высказывается толандовскими пантеистами: «Для счастливой жизни довольно одной добродетели, она сама себе служит достаточной наградой» (4, 1, 385). Влияние стоицизма угадывается и в следующем положении: «Лишь то хорошо, что честно» (там же). Аналогичные мысли встречаются и на других страницах «Пантеистикона».

Отмечая влияние этики стоиков на автора «Пантеистикона», нужно иметь в виду еще одно обстоятельство. Большим поклонником и пропагандистом стоической морали был уже известный нам Шефтсбери, сочинения которого, посвященные проблемам этики и эстетики, пользовались широкой популярностью в начале XVIII в. не только в Англии, но и за ее пределами. Отождествляя добродетель и счастье, Шефтсбери подчеркивал, что обладание добродетелью способствует гармонии личных и общественных интересов. Добродетель, писал он, — «это единственное качество, которое, будучи столь благодетельным для общества и для человеческого рода вообще, является одновременно счастьем и благом для каждого создания в частности» (76, 1, 338). В «Пантеистиконе» нет ссылок на Шефтсбери, но нет никакого сомнения в том, что Толанд был знаком с «Характеристиками людей, нравов, мнений, времен». Не разделяя идеалистическую направленность этико-эстетической концепции Шефтсбери, Толанд не мог не обратить внимание на присущие этой концепции позитивные моменты — гуманизм и альтруизм. Видимо, знакомство с произведениями Шефтсбери усилило интерес Толанда к этике стоиков, весьма созвучной воззрениям деистов и пантеистов.