Читаем Джон Рид полностью

— Это не моя война, и я не буду поддерживать ее. Это не моя война, и я не желаю иметь с ней ничего общего.

Зал бушевал.

В отличие от многих других американских сторонников мира Рид знал на примере нескольких государств еще одну темную сторону войны она приводила в движение самые реакционные силы внутри каждой страны, вела к ограничению и подавлению демократических свобод, к откровенной диктатуре милитаристов.

Джек оказался прав: сразу же после президентского послания в Конгресс один за другим стали поступать антидемократические законопроекты, в том числе и пресловутый билль о шпионаже, по которому в шпионах мог оказаться любой гражданин США, неодобрительно относящийся к политике правительства.

Воспользовавшись пропуском в Конгресс, которым его снабдили влиятельные друзья, Рид проник на заседание комитета, обсуждавшего проект билля, и добился, чтобы его выслушали в качестве свидетеля.

Он произнес страстную получасовую речь, в которой, ссылаясь на свой опыт пребывания в дюжине воюющих стран и американскую конституцию, доказал всю антидемократичность закона о шпионаже.

Прямо в лицо ошеломленным конгрессменам он мужественно и гордо заявил:

— Я не член какой-либо религиозной общины, вообще выступающей против войн, я противник именно этой войны. Я не сторонник взгляда за-мир-любой-ценой, но я не буду участником этой войны. Можете меня расстрелять, если хотите…

Побагровевший от ярости конгрессмен Грин вскочил на ноги и грубо прервал Рида:

— Я думаю, что пора заткнуть рот этому джентльмену!

Конгрессмен Кан, обладавший большей выдержкой, счел необходимым заметить:

— Слава богу, судьба нашей страны не зависит от подобных людей!

Конгрессмен Шалленбергер спросил: может быть, мистер Рид не желает воевать по каким-нибудь личным мотивам?

— Нет, — твердо заявил Джек, — у меня нет побуждения лично уклоняться от окопов. Но я был на пяти фронтах и знаю, что это война несправедливая с обеих сторон, что это война торговцев и нам незачем вмешиваться в нее.

В Вашингтоне Джек встретился с несколькими однокашниками по Гарварду. Преуспевающие молодые люди, успевшие уже обзавестись столами в Капитолии и некоторых других высоких государственных учреждениях, даже не пытались скрыть от него своей неприязни.

Некий щеголеватый сноб, в жизни не слышавший свиста пули, кроме как на охоте, цинично заявил:

— Нужно популяризировать войну. Я бы послал на верную смерть три или четыре тысячи американских солдат. Это пробудило бы страну и подняло патриотизм. — Со снисходительной улыбкой он добавил: — Мы должны благодарить немцев за их зверства. Без них не было бы патриотизма, ведь патриотизм — это общественный гнев, приспособленный для военных целей.

Другой, высказав свое возмущение тем, что немецкая подлодка потопила американский корабль, рассудительно добавил.

— Впрочем, мой пыл несколько поостыл, когда я узнал, что одной из жертв был негр.

Эти люди теперь стали Риду уже не только чужими по духу — врагами. Их ненависть, однако, мало тронула его — он принял ее как должное и был прав. Гораздо горше и больнее было непонимание и упреки со стороны близких, а ему пришлось пройти и через это испытание.

Младший брат Гарри, которого Джек так любил, демонстративно искупая его «вину», записался в волонтеры.

Даже мать, родная мать, которая так им гордилась, добрая, отнюдь не воинственная миссис Рид высказала сыну свое осуждение:

«Мне больно, что сын твоего отца говорит, что не хочет защитить свою страну и свой флаг. Бог видит, я совсем не хочу, чтобы ты воевал за нас, но я не хочу, чтобы ты воевал против нас пером и словом… Я надеюсь, ты поймешь скоро, что большинство твоих друзей и почитателей родились за границей, среди них очень мало американцев по рождению…»

Бедная миссис Рид не понимала, что ее старший сын так решительно выступил против войны именно потому, что чувствовал свою ответственность за судьбу страны не только как социалист, но и как коренной американец.

Письма родных приносили огорчение, письма редакторов день ото дня все более неумолимо заставляли задуматься: как жить дальше? Если говорить конкретнее, на что жить дальше, на какие деньги? Денег у Рида уже не было. Помощь родным и операция поглотили все его старые гонорары, а новые почти не поступали. Разрыв с «Метрополитен» означал потерю прочного и немалого дохода. Впервые после стольких лет славы и больших денег Джеку пришлось искать обыкновенного репортерского заработка. Такой ценой ему пришлось — и это было только начало! — расплачиваться за стойкость убеждений.

Только нью-йоркская «Мэйл», чьи полосы были отнюдь не лучшей сферой приложения таланта Рида, дала в конце концов ему постоянную работу. Но что это была за работа! Иссушающие душу и мозг корреспонденции-однодневки на любую тему, по любому поводу. Бесчисленные интервью с бизнесменами, сенаторами, репортаж с громкого судебного процесса, отчет о скачках и тому подобная ерунда.