Читаем Джон Рид полностью

Город был похож на тяжело больного человека.

Даже мальчишки-газетчики не верещали пронзительно, как бывало раньше, а молча совали газеты в руки редким прохожим.

Рид купил последнее военное коммюнике. Из него следовало, что «стратегическое отступление войск союзников продолжается с большим успехом…»

Это была война торговцев. Пока миллионы французских юношей отчаянно сражались за «милую, прекрасную Францию», торговцы бежали из города при первой же опасности. Но даже в паническом бегстве они не изменили себе остались торговцами. Рид видел насквозь их подлые души, когда писал

«Великолепные роскошные особняки-дворцы богачей были предоставлены в распоряжение Красного Креста. Этот на вид патриотический акт на деле был рассчитан на то, что флаг Красного Креста спасет здания от разрушения немцами. К ставням заколоченных магазинов прикреплялись записки «Владелец и все приказчики ушли в армию. Да здравствует Франция!» И тем не менее, когда после битвы на Марне население стало возвращаться в город, те же самые магазины открывались и владельцы со своими приказчиками без малейшего зазрения совести возвращались на прежнее место. Когда опасность миновала, некоторые особняки и дворцы были отобраны у Красного Креста».

Лишь однажды Рид встретил в Париже по-настоящему процветающее предприятие — магазин, где за шесть часов изготовляли полный комплект траурного платья.

Только в кварталах, заселенных простым людом, Рид узнавал Францию — свою старую добрую знакомую, никогда не вешающую носа, всегда бодрую и чуть-чуть легкомысленную. Однажды он попал на уличное представление Гиньоля. Это обошлось ему всего в два су.

Джек стоял за восторженной, очарованной толпой ребятишек и вместе с ними от души хохотал над тем, как папаша Гиньоль боролся с дьяволом, а его сын водил вокруг пальца жандарма. Только когда кончился спектакль, он заметил, что у некоторых малышей к левому рукаву был прикреплен креп.

На обратном пути в отель Риду встретился пехотный полк, возвращавшийся с фронта. Солдаты были в пыли и небриты. Над их головами мерно и устало покачивались в такт шагам непривычно длинные тусклые штыки. От солдат исходил ужасный запах… Так пахло в ночлежках Бауэри — нью-йоркского дна.

Солдаты шагали мерным, тяжелым шагом. На их землистых, угрюмых лицах лежала печать отчуждения…

Разобравшись в том, что происходит в Париже, Рид решил отправиться на фронт. Но как? Союзное командование, тщательно скрывавшее от общественного мнения правду об истинном положении дел, и на пушечный выстрел не подпускало журналистов к театру военных действий.

Роберт Данн, один из немногих американских корреспондентов в Париже, предложил Риду нанять автомобиль и отправиться на нем якобы в Ниццу под предлогом поправления здоровья, затем, выехав за пределы Парижского укрепленного района, свернуть к фронту.

Этот план (чреватый на деле серьезными последствиями) показался Джеку весьма заманчивым.

Поначалу все шло успешно, и они добрались до Кресѝ. Но здесь их задержали и предложили подписать обязательство никогда не пытаться больше проникнуть в военную зону.

— А что будет, если я не подпишу эту бумагу? — с наивным видом спросил Рид капитана французской полевой жандармерии.

Тот в ответ только выразительно провел ребром ладони по горлу.

В результате всех этих перипетий Рид и Данн вместо передовой оказались в Кале. Они переночевали в переполненном отеле, пообедали и отправились побродить по Рю Руайаль — главной улице города.

День был чудесный. По улице прогуливались веселые, смеющиеся люди — рыбаки и их жены, солдаты, матросы. Возле киоска выстроилась длинная очередь: ждали лондонских газет, доставляемых пароходом из Фалкстона.

Вечером журналисты познакомились с двумя подвыпившими матросами. Через полчаса все четверо уже были закадычными друзьями. Матросы пригласили их в ночное кафе с музыкой и девочками. Приглашение, разумеется, было охотно принято. Кафе оказалось битком набитым солдатами, матросами и их случайными подругами.

К утру все разошлись. Только американцы с тремя солдатами и двумя девушками продолжали еще пить шампанское во славу французского оружия.

Данн настойчиво стремился выяснить, почему французы воюют.

— Потому что немцы напали на Францию, — ответил один солдат.

— Но немцы тоже думают, что на них напали французы!

— Да, это так. Я говорил с несколькими пленными.

— Так, может быть, они правы? — продолжал допытываться Данн.

— Мы сражаемся за родину, — пожал плечами француз. Другой солдат, уже немолодой, хвастливо заметил:

— Моего друга убили под Шарлеруа. И, клянусь богом, я обязательно отомщу этим проклятым пруссакам, как только доберусь до линии огня! Уж я-то знаю, как воевать… Шесть лет служил в Индокитае. Мы там создали прекрасную туземную армию, чтобы подавлять восстания.

Рид с интересом посмотрел на это живое олицетворение киплинговских героев.

Третий солдат, совсем молоденький и хрупкий, сказал с горячностью:

— А я социалист и воюю для того, чтобы уничтожить прусский милитаризм и освободить рабочий класс.