Читаем Джокер полностью

В это время в небе над крышами машин сперва заворчало, а после и загремело. Опять собиралась гроза. И опять — стремительно, из ниоткуда, прямо на глазах. Только что было ясно, и вдруг сгрудились тучи, небо от края до края прорезали сполохи зарниц. И тут же пошёл дождь. Нет, не так! Он извергся, ударил Ниагарой, то, что по-английски называется «вилами рукоятками вверх». По крыше и лобовому стеклу ударили струи, наводившие на мысли о пределах прочности автомобиля. По счастью, «Хаммер» оказался отменно крепким, и единственное, чего добилась стихия, это разбудила Тихона.

Кот равнодушно глянул на сверкание молний, смачно зевнул и требовательно подал голос:

— Мя-а-а-са!

Первая реакция Оксаны была — ах ты гад, ещё внеочередную кормёжку тебе? Да в кожаном интерьере, на который крошку обронишь, потом век не расплатишься?..

Однако не дремала и совесть, так что перед умственным взором тотчас пронеслись все Тишкины геройства — и битва с муррой, и недавняя попытка защитить её от зловещих поползновений фашистки.

Оксана пошарила в рюкзачке, вытащила баночку, подцепила кольцо, с чмоканьем открыла. И принялась кормить боевого товарища по-походному, с руки, чтобы действительно не намусорил в богатом салоне. Рыжее пушистое рыльце тыкалось ей в ладонь, даруя Варенцовой одно из приятнейших ощущений, отмеренных нам в этой жизни. Кто не кормил вот так любимого кота, тому не понять. Оксана поймала себя на том, что улыбается. В мире определенно не всё было так плохо…

Сзади, в багажном отсеке, коротко вздохнул Шерхан. Оксана рассиропилась окончательно, вытащила вторую баночку и протянула Наливайко.

— Может, дадите от нас своему малышу? Он у вас кошачий корм ест?

— Ещё как, — улыбнулся профессор. Вытряхнул «Ваську» на ладонь и протянул азиату: — На вот тебе от Тихона. На брудершафт.

Джип тем временем проплыл по оврагу, легко форсировал косогор и, рассекая плотную водяную завесу, с рыком выкатился на берег Чёрной речки. С этого места можно было разглядеть Глуховку. Странное дело, но там грозы не было. Над деревней висело нечто вроде «глаза бури». По периметру деревни полыхали молнии, а на единственной поросшей лебедой улочке светило солнце, чирикали воробьи и, наверное, гудели в поисках нектара пчёлы…

— Ну дела, — удивился Фраерман и покосился на Никанора. — Ну что там немцы, не отстали? Едут ещё?

— А куда им деться из нашей-то колеи? — усмехнулся тот. — Вон тянутся малой скоростью. Как есть фашисты — слепят дальним.

— Это они, Никанор, со страху, — ответил Фраерман. — Терпи, казак, уже, считай, приехали. К праздничному обеду в честь дорогих гостей…

— В гробу я видел этих гостей, — буркнул Никанор. — В белых тапках. Дед мой, Савелий Петрович, был «автоматчиком»,[116] прошёл всю войну. Где-то под Берлином лежит… Мне с этими пидорами за один стол в падлу садиться. Вот.

В это время оказалось, что «око бури» захватывало кусочек берега, противоположного глуховскому. «Хаммер» внезапно выкатился из дождя, попав на совершенно сухой кусочек дороги.

Фраерман даже не особенно удивился, заметив стоявшую возле дороги ничуть не вымокшую старуху.

— Здорово, Ерофеевна! — громко окликнул Матвей Иосифович, высунувшись в окно. — К мостику подвезти?

— А ты, смотрю, встретил своих гостей забугорных… — одобрила Ерофеевна, изобразила неглубокий скрипучий поклон — и вдруг заулыбалась, обрадовалась: увидела Варенцову. — Здравствуй, девонька, здравствуй, желанная! — Дотянулась в окошко, ласково тронула иссохшим пальцем за плечо. — Как живешь-можешь-то? Никто не забижает?

Оксане вдруг показалось, что это её собственная бабушка вернулась из невозвратного далека и разговаривает с нею душевно, как некогда в детстве.

— Здравствуйте, бабуленька, — обрадовалась она. — За заботу спасибо. А обижать — нет, никто не обижает…

— Ну вот и ладно, желанная, вот и ладно, — закивала Ерофеевна. Потом заглянула Варенцовой в глаза, — Я вот тебе боты-чоботы принесла. Хорошие боты-чоботы, проверенные, на строчёной стельке. У нас тут от хляби-сырости деться некуда, болота кругом…

— Доннерветтер! — донеслось со стороны «БМВ». Похоже, Отто был недоволен задержкой. — Цум тойфель! Катцендрейк!

— О, швайн, руссиш швайн… — вполголоса поддержала соратника доктор Киндерманн, однако свою мысль до конца выразить не успела.

С другой стороны «Хаммера» из ольховых кустов вышел кузнец.

— Ну, спасибо, сосед, уважил, удружил, — с чувством поблагодарил бородач Фраермана. Мельком глянул на Отто, державшегося за пояс штанов, хмыкнул, кивнул, повернулся идти и… напоролся на разгневанную Ерофеевну.

— Ты! Ты чего припёрся сюда? — странно и очень нехорошо улыбнулась она. — Почто Черту переступил? Мне что, Ниловну кликнуть и сделать как тогда?

Говорила она ласково, тихо, с какой-то жуткой доброжелательностью, но на всех, кто слышат, напала какая-то безотчётная тревога.

— Не надо Ниловну, не надо, — побледнел кузнец. — Каюсь, промашка случилась, виноват, больше не повторится…