Читаем Джойс полностью

Затем Элиот уселся, доброжелательно наблюдая, как Джойс, вряд ли толком различавший узел, пытается его развязать — Паунд постарался. Наконец Джойс раздосадованно потребовал у Джорджо перочинный ножик. Джорджо по-итальянски отвечал, что у него нет и не было ножика. Элиот встал и принялся искать нож и тоже не нашел, предложив взамен маникюрные ножницы. Наконец бечевки удалось перерезать. Джойс ощупью раздергивал грубую коричневую бумагу, в которую Паунд старательно завернул таинственное содержимое. Через пару минут сосредоточенной возни в центре вполне благопристойного отельного стола возвышалась пара старых, но тоже вполне приличных коричневых ботинок.

Все молча глядели на этот дар литератора литератору. Потом Льюис вдруг захохотал. Но Джойс не дотронулся до ботинок. Он сел в свое кресло, изящно уместив левую щиколотку на правом колене. Элиот, со своей знаменитой улыбкой — полу-Джоконда, полупрезидент США, — поинтересовался, не собирается ли Джойс отобедать с ними. Повернувшись к сыну, Джойс на том же стремительном итальянском велел ему идти домой и передать маме, что отец не будет с ними ужинать. То есть он дал понять, что принял приглашения сразу на две трапезы — утреннюю и вечернюю. Джорджо так же стремительно ответил, что не собирается отягощать себя миссией гонца и с удовольствием останется с ними. Джойс неумолимо вручил ему пресловутые ботинки и кивком указал на дверь. С багровым от ярости лицом, бормоча итальянские ругательства, Джойс-младший помчался к двери, но овладел собой настолько, что сумел вернуться, поклониться и даже пожать джентльменам руки. Они пошли в маленький ресторанчик неподалеку, рекомендованный Джойсом, и там он вел себя уже как гостеприимный хозяин. Он выбрал для них столик, заказал отличный обед и хорошее вино, потом расплатился за него, оставив царские чаевые. Льюис вспоминал, что из такси он выскочил раньше всех и заплатил шоферу, также вознаградив его несоразмерно щедро. В кафе Джойс расплатился за пиво и кофе. Так было отмечено прибытие пары старых башмаков.

С Элиотом он вел себя сдержанно. Того забавляло, как мало внимания на него обращает известный прозаик, но говорил Джойс завораживающе. Тем не менее Элиот поначалу нашел его тяжелым и высокомерным, с чем не согласился Уиндем Льюис. Элиот поправился: «Он может не казаться высокомерным, но — остается им». — «Горд, как Люцифер?» — «Ну, я не поминал Люцифера…» Льюис вздохнул: «Какие они все же провинциалы, благослови Господь их уродливые броганы!»[124] — «Однако он был предельно вежлив», — напомнил Элиот. «Да, он вежлив». — «Ты видел, мне ни разу не удалось закрыть за ним дверь; он все время говорил: „После вас“. Он весь сплошное „После вас“». — «О да. Он вполне вежлив. Но он невероятно горделив. Скрытно. Потому он так вежлив. Мне было бы легче, не будь он так вежлив», — улыбаясь, заметил Элиот.

То же самое говорил Станислаус и добавлял упрек в неискренности. Один милый нелитературный англичанин говорил: «Я предельно вежлив, когда я крайне груб». Такой формой самообороны Джойс пользовался в Париже очень часто. И все же Льюис, Элиот и Джойс подружились. Сперва Джойс шутил на темы стихов Элиота, давая понять, что все же читал их: «Я сегодня был в зоопарке и поклонился вашему другу, бегемоту». Намек демонстрировал знакомство с уже известным стихотворением Элиота «Гиппопотам». Все же серьезно Джойс задумался о стихах Элиота, лишь прочитав «Бесплодную землю». Одна его приятельница сказала: «Как бы мне хотелось понять их!..» И Джойс ответил вопросом, который мог бы задать сам Элиот: «А вам надо их понимать?» Тем не менее он спародировал Элиота в «Поминках по Финнегану» и записал в одной из книжек, что Элиот довел до абсурда идею поэзии для утонченных леди.