После того как Люсиль Джетер–Хендрикс ушла, вернулась скитальческая жизнь, которую вёл Джимми с самого рождения, они вместе с отцом меняли дешёвое жильё одно за другим, и чаще оно оказывалось простыми ночлежками. Маленького Леона отец отдавал родственникам и даже чужим семьям "на воспитание", только временами забирая его к себе. За период с трёх до шестнадцати лет Джимми жил в 14 местах и сменил целую дюжину школ. [За эти же годы, что и Джими переводчик сменил 15 мест и 6 школ.]

— С самых первых дней как я себя помню, у меня были мысли о побеге, — вспоминал он. — Но бежать в Сиэтле было некуда, дальше дома Долорес или тётушки Дороти мне убежать не удавалось. Она не была мне родной тётей, но я всё равно считал её своей, так она добра и внимательна ко мне была. Я понимал, что бежать не мог, иначе предал бы моего маленького брата.

Самым ярким из его ранних детских воспоминаний было путешествие на пароме в Ванкувер к родственникам отца.

— Я всегда с нетерпением ждал наступления лета — нас отвозили в Ванкувер к бабушке Норе, матери моего отца, — рассказывал он мне. — Помогая упаковывать мои вещи в коричневую сумку, она всегда подкладывала купленные специально для меня новые штаны и рубашки. Я быстро рос, и за лето моя старая одежда становилась мне мала, а ботинки — стоптанными до безобразия. Бабушка знала очень много индейских сказок, и я не мог дождаться, чтобы услышать новую. Она была чероки по крови, также как и бабушка Джетер и я очень гордился, что и во мне течёт индейская кровь.

— Многие гимны я выучил наизусть, — рассказывал мне Джими, вспоминая Кларис, которая по воскресеньям часто брала его с собой в свою церковь Пятидесятницы. — Теперь я не могу вспомнить всех слов, но мелодия их всё ещё звучит у меня в голове.

Также Кларис Джетер познакомила своего внука с ещё одним своим любимым занятием — походом в кино, или как называл его маленький Джимми — "хождением в концерт". Джимми был в восторге и долго не мог успокоиться, и не только потом, но и от предвкушения он становился сам не свой, представляя себя на месте главного героя.

Он любил слушать рассказы Кларис о своей матери, как она водила её маленькой в церковь или в кино: "Когда Люсиль была ещё в том же возрасте, в каком ты сейчас".

Джими с жадностью впитывал рассказы бабушки и про её детство, когда сама бабушка была тоже маленькой девочкой.

Я думал, что Джимми — мой отец

С тех пор как Люсиль родила Джими, жизнь её пошатнулась. Здоровьем она была с детства хрупким и болезненно эмоциональным и всё ждала, когда же она "вырастет" как её старшие сёстры. Люсиль не могла работать физически, как того требовала жизнь в Сиэтле, где вообще найти работу, которая могла бы прокормить, уже было целом событием. Она пробовала работать официанткой, но и подносы с едой и напитками, которые ей приходилось разность по залу, пробираясь через лабиринты столов и стульев, оказывались слишком тяжёлыми для неё. Миловидная и хорошенькая Люсиль не испытывала недостатка внимания мужчин, наперебой приглашающих её потанцевать и выпить с ними, а найти подходящее заведение в Центральном районе не представляло никакой трудности, музыки же всегда было вдоволь на Джаксон–Стрит. Люсиль была не особенно разборчива в мужчинах, они появлялись и исчезали на её пути, повторяя избитую фразу "забудь о семье, давай повеселимся".

Её мать и её сестра Долорес испытывали всё возрастающее беспокойство по поводу Люсиль и сколько могли, старались помочь ей.

— Когда меня они брали в церковь, бабушка всегда молилась за всех кого любила, в особенности за мою маму, — вспоминал Джими.

Чаще, чем видел свою мать, он слышал от отца о ней плохое — то она напилась, то ещё хуже. Он плакал в кровати, и прятался в шкафу, чтобы никого не видеть, и отчаянный страх за Люсиль путал его мысли. Ярки ещё были воспоминания о времени проведённом вместе и нервы его гудели: "С моей мамой всё будет хорошо, и она больше не будет пить".

Несмотря на то, что Джимми посещал этнически смешанную школу и что в Центральном районе располагался Йеслер–Террас, один из первых народных проектов в Америке с интегрированным населением, в Сиэтле в целом, как и всех городах Америки периода 40–х и 50–х годов, жизнь была изуродована расистскими законами. Юный Джимми не только знал слово "нигер", но именно так к нему обращались бесчисленное число раз. Но благодаря своему характеру, он на это только пожимал плечами. И хотя педагоги отмечали "у мальчика яркий интерес к искусствам", из–за своей медлительности он оставался среди посредственных учеников.

Часто он шёл в школу с чашкой молока вместо завтрака. Об обеде можно было только гадать.

— Эл пренебрегал воспитанием мальчика, — делится со мной своими воспоминаниями бывший житель проекта Йеслера. — Мы стали замечать, что он всё меньше уделяет внимание мальчику и, знаете, ребёнок часто вообще оставался один, а Эл, прихватив несколько бутылок пива, уходил из дома, поискать приключений с женщинами. Да, старина Эл был падок на них.

Другой сосед Хендриксов рассказал мне о сыновьях Эла: