Представление состоялось при свечах в Большом зале. Большая часть зрителей были в костюмах с набеленными лицами или диковинными масками, словно итальянские комедианты сбежали на вечерок отдохнуть. Многие успели напиться до визга, готовые шуметь и топать, что бы ни происходило. На Барри был строгий зеленый костюм и шляпа, падавшая ему на нос под тяжестью ярко-алых перьев. Он подбросил ее в воздух, увидав Алису, одетую смугло-кожаным охотником, чьи обнаженные ноги были скандально хороши. Она безмятежно вырезала сердечки на стволе дерева.

«Привет вам, дорогая Розалинда!»

Все вопили и аплодировали, выражая одобрение этой чувственной сцене. Ибо герой был прекрасен, хоть и маловат ростом, а его дама была дразняще-непредсказуема и вызывающе дерзка. Барри лежал у ее ног, произнося осторожные междометия, пока Алиса вышагивала взад-вперед среди осенних ветвей, преподнося свои циничные уроки любви и каждым жестом усиливая и без того убедительное действие эротики и двусмысленности. Зрители были заворожены. О Алиса, ты преобразилась. Прелестный охотник поглядел публике прямо в глаза, взял пальцами за нос свою простоватую кузину, чей изумленный взгляд был совершенно неподделен, ибо эта хулиганская пантомима не была обговорена в ходе репетиций, и заявил с многообещающей интонацией: «Дно моей любви неведомо, как дно Португальского залива». Зрители затопали ногами и заорали. Барри, прохлаждающийся во мху, был просто фольгой, просто декорацией, на фоне которой эта девочка-мальчик без смущения предлагала секс любому из зрителей, подогретых глинтвейном Дэвида Эрскина.

Ну, а можно ли не желать иметь много хорошего? (Это – всем собравшимся, с наглым подмигиванием.) Пожалуйста, сестрица (Селию стащили с бревна), будь священником и обвенчай нас.

Зрители рукоплескали. Уши Барри горели под кудрями, когда он встал на колени рядом с ней. Пьеса была очень к месту. Алиса не верила в любовь, которая переплывает Геллеспонты, размахивает греческими палицами и стаскивает красавцев-богов с коней ради соблазнения. Но Барри-то верил.

Кухонная челядь так и не увидела представления, ибо всегда кто-то оказывается чужим на любом празднике. Поэтому они потребовали повторения после ужина. Сцена выглядела менее откровенной: Алиса снова была в юбках, но зато Грейс Сперлинг, главный сдерживающий элемент, была заброшена в гостиной. Главные герои выпили столько глинтвейна, что сыграли с дикой, пьяной отвагой на фоне подбадриваний, криков и похотливой радости.

Алиса взгромоздилась на табуретку и обратилась к собравшимся на кухне, не исключая всех горшков, кружек и приборов.

«Будь я женщина, я расцеловала бы всех, чьи бороды мне нравятся, чей цвет лица приходится мне по вкусу и чье дыхание мне не противно. – На этом месте она показала язык Джоссу, который пускал слюни возле камина. – И я остаюсь в убеждении, что все, обладающие красивыми бородами, или прекрасным лицом, или приятным дыханием, не откажутся, в награду за мое милое предложение, ответить на мой поклон прощальным приветом».

Она кокетливо приподняла юбки и поклонилась одному Барри.

– Покажи нам письку! – крикнул Джосс, вскочив. Кухарка врезала ему по ногам кочергой. Алиса соскочила с табуретки и помчалась к двери, увлекая Барри за собой. На кухне никто не обратил на это особого внимания. В этом доме считалось общепринятым – по крайней мере, в те времена, когда сыновья старого хозяина жили в поместье, – что молодые джентльмены развлекаются с девочками-судомойками.

Часть III. Смерть художника