Ли продрался сквозь кустарник возле тропы, споткнулся о лиану и свалился в какое то растение с зубьями, как у пилы. Когда он попробовал подняться, сотни острых зубцов вцепились ему в одежду и кожу.

– Джин! – завопил он. – На помощь! Меня схватило растение людоед. Джин, освободи меня, руби его мачете!

В джунглях они не встретили ни одного живого существа.

Коттер предположительно пытался обнаружить способ извлекать кураре из яда, которым индейцы пропитывают наконечники стрел. Он рассказал Ли, что в этом районе живут желтые вороны и желтые сомики с очень ядовитыми шипами. Его жена укололась, и Коттеру пришлось давать ей морфий – такой сильной была боль. Он же был медиком.

Ли поразила история про Женщину Обезьяну. В эту часть Эквадора приехали брат и сестра – жить простой здоровой жизнью, питаться кореньями, ягодами, орехами и сердцевиной пальм. Два года спустя их нашла поисковая экспедиция: они ковыляли на импровизированных костылях, беззубые, переломы у них не срастались. Выяснилось, что в этом районе нет кальция. Куры не могут здесь нести яйца, потому что не из чего вырабатывать скорлупу. Коровы молоко дают, но оно водянистое и полупрозрачное без кальция.

Брат вернулся к цивилизации и бифштексам, а Женщина Обезьяна еще здесь. Такую кличку она получила потому, что наблюдала за тем, что едят обезьяны: значит, это можно есть ей и кому угодно. Это знать полезно. Это знать полезно, если заблудился в джунглях. А также полезно привозить с собой таблетки кальция. Даже жена Коттера “жубы на шлужбе” потеряла. У него самого то зубов уже давно не осталось.

От воров его хижину охраняла пятифутовая гадюка – чтобы никто не украл его бесценные записи о кураре. Кроме этого, у него жили две крохотные мартышки – симпатичные, но с гадким характером и мелкими острыми зубками, – и двупалый ленивец. Ленивцы питаются фруктами, висят на деревьях вниз головой и плачут, будто младенцы. На земле они беспомощны. Тот, что жил у Коттера, просто бился на полу и шипел. Коттер предупредил, чтобы его не трогали вообще – даже по затылку не гладили, поскольку он может дотянуться назад своими крепкими острыми когтями, вогнать их человеку в руку, подтащить ее ко рту и начать кусаться.

Стоило Ли спросить про айяхуаску, Коттер начал юлить: мол, он не уверен, что яхе и айяхуаска – вообще одно и то же растение. Айяхуаска как то связана с Brijeria – колдовством. Он и сам немного Brujo. У него есть доступ к секретам Brujo. А у Ли такого доступа нет.

– У вас может уйти много лет на то, чтобы завоевать их доверие.

Ли ответил, что нескольких лет на это дело у него нет.

– Вы можете мне достать растение? – спросил он.

Коттер кисло взглянул на него:

– Я здесь уже три года.

Ли попробовал сыграть ученого:

– Мне нужно исследовать свойства этого наркотика. Я готов принять его в порядке эксперимента.

– Ну что ж, я могу отвести вас в Канелу и поговорить там с Brujo. Он вам даст, если я попрошу.

– Это будет очень любезно с вашей стороны, – ответил Ли.

О походе в Канелу Коттер больше не заикался. Но много говорил о том, как мало у них припасов, как он не может тратить время ни на что, кроме своих опытов с заменителем кураре. Через три дня Ли понял, что они попусту тратят время, и сказал Коттеру, что они уходят. Тот и не пытался скрыть облегчения.

Эпилог – Возвращение в Мехико

Всякий раз, когда я попадаю в Панаму, это место кажется ровно на месяц, на два, на полгода дальше закинутым в никуда – как течение какой то болезни вырождения. Кажется, здесь произошло смещение из арифметической прогрессии в геометрическую. В этом нечистокровном городе сутенеров, шлюх и рецессивных генов варится что то уродливое, постыдное и недочеловеческое. Не город, а деградировавшая пиявка на берегу Канала.

Во влажной духоте над Панамой висит смог бичевского оттяга. Все здесь – телепаты на каком то параноидальном уровне. Я ходил по городу с фотоаппаратом и увидел на известняковом утесе в Старой Панаме хижину из досок и гофрированного железа. Она стояла там, как пентхаус. Мне захотелось сфотографировать этот нарост, над которым в жарком сером небе кружили альбатросы и стервятники. Руки с камерой скользили от пота, рубашка липла к телу, точно мокрый презерватив.

Какая то старая ведьма в хижине увидела, как я фотографирую. Когда делаешь снимки, это всегда становится известно, особенно в Панаме. Она начала злобно советоваться с какими то другими крысятниками, которых мне не было видно. Потом подошла к самому краю шаткого балкона и недвусмысленно показала мне свою враждебность. Многие так называемые примитивы боятся фотоаппарата. На самом деле, в фотографии есть что то непристойное и зловещее – желание заточить в тюрьму, заключить в себя, сексуальное напряжение погони. Я пошел дальше и сфотографировал нескольких мальчишек, игравших в бейсбол, – юных, живых, естественных. Они даже не взглянули в мою сторону.