Читаем Дзержинский полностью

Когда Дзержинский и другие бывшие узники появились на квартире Францишки Ляндау на улице Цегляной, в доме № 4, где проходила конференция, их встретили аплодисменты и приветственные возгласы. С трудом удалось председателю собрания Якову Гольденбергу (в подполье Станиславу) восстановить тишину. Он сказал:

— Товарищи! Предлагаю избрать председателем нашей конференции товарища Юзефа!

Первыми словами нового председателя были:

— Теперь к оружию, к оружию и только к оружию! Царю и буржуазии верить нельзя…

И эти слова вскоре оправдались: через одиннадцать дней после объявления манифеста на всей территории Королевства Польского было восстановлено военное положение с его свирепыми законами. На рабочий класс и его партию обрушились новые репрессии. «Мертвым свободу, живых под арест!»

6

Своего апогея революция достигла в декабре. Началось вооруженное восстание московских рабочих. Покрылась баррикадами Красная Пресня.

— Товарищи! Варшавский генерал-губернатор получил секретное распоряжение отправить в Москву часть войск, находящихся в Польше, — информировал членов Главного правления и Варшавского комитета Мартин.

— Будет величайшим позором, граничащим с предательством, если мы допустим это, — выразил общую точку зрения Дзержинский.

Главное правление социал-демократии Польши и Литвы призвало польских трудящихся к всеобщей забастовке солидарности с московскими рабочими. И рабочий класс Польши, бастовавший почти непрерывно вот уже около двух лет, понесший тяжелые жертвы от жестоких репрессий, вновь поднялся на борьбу. Первыми забастовали железнодорожники, затем Варшава и все другие промышленные центры Королевства Польского.

Но был район, очень важный, где забастовка запаздывала, — Домбровский угольный бассейн. Дзержинский бросился туда. В Сосновце разыскал Станислава Бобин-ского. Вопрос в упор:

— В чем дело?

— Все дело упирается в Гуту Банкову[10]. Ты у нас не впервые, знаешь, что еще издавна повелось: нигде не бросят работу, пока не остановится Гута Банкова.

— А что же там?

— Там и наше влияние, и влияние ППС. Не только остановить завод, но даже общезаводской митинг собрать не можем.

Дзержинский, Бобинский и еще несколько местных активистов направились на завод. Дзержинский и сам не знал; что он там будет делать, в голове только настойчиво билась мысль: «Надо остановить завод».

У заводских ворот Юзеф с товарищами оказались к окончанию обеденного перерыва. Привратник наотрез отказался пропустить на завод посторонних. Дзержинский стал его уговаривать, но тут кто-то из администрации приказал закрыть ворога.

Решение пришло молниеносно. Юзеф просунул сапог в оставшуюся щель и всем телом навалился на ворота. Товарищи бросились к нему на помощь, но и к сторожу подоспело подкрепление. Несколько минут борьба шла с переменным успехом, створки ворот колебались то туда, то сюда. Запереть ворота мешала нога Юзефа. Наконец, когда сопротивление защитников ворот на какую-то секунду ослабло, под дружным натиском Юзефовой дружины они распахнулись.

— На митинг, на митинг! — звали рабочих пришедшие с Юзефом социал-демократы. Видно, призыв попал на благоприятную почву. И вскоре тысячная толпа заполнила заводской двор.

Первым говорил Бобинский. После него в поддержку забастовки выступил рабочий социал-демократ из местной организации. Все шло хорошо. Но вот на трибуну поднялся худой старик с орлиным носом и обвислыми усами.

— Какое нам, полякам, дело до кацапов? — говорил он, окидывая всех грозным взглядом из-под кустистых седых бровей. — Пусть себе больше дерутся между собой, скорее свободной станет Польша!

По толпе прошел одобрительный гул.

— Кто это? — спросил Дзержинский стоявшего рядом социал-демократа.

— Павел Венцковский, прекрасный работник, уважаемый человек и, к сожалению, эндек[11].

Венцковского поддержал пепеэсовец. Положение становилось критическим. И тогда взял слово Дзержинский:

— Товарищи! Пан Венцковский спрашивал: какое нам дело до кацапов? Сейчас московские рабочие умирают на баррикадах не только за свою, но и за нашу свободу. А кто расстрелял первомайскую демонстрацию в Варшаве? Поляк, граф Пшездецкий! Теперь спросите сами себя: с кем же вам по пути — с русскими рабочими или с польскими панами? — Юзеф остановился, чтобы передохнуть, но продолжить речь ему не пришлось. Раздался крик: «Солдаты!» — и все увидели, как со стороны доменного цеха по двору бежит офицер с отрядом солдат.

— Спокойно! — зазвенел голос Дзержинского. — Голосую. Кто за забастовку?

Поднялся лес рук. А офицер с солдатами уже пробирался сквозь толпу к трибуне.

— Абсолютное большинство! — выкрикнул Юзеф и спрыгнул в толпу.

Поднялась сумятица. Одни бежали в свои цехи, к станкам. Другие, наоборот, к воротам, домой. Третьи оставались во дворе, ругались с солдатами, которые, образовав цепь, начали теснить всех в дальний угол двора.

Бобинский упустил Юзефа из вида.

— Сирена, где сирена? — услышал он голос Дзержинского.

«Вот молодец, только один Юзеф не забыл о сирене», — подумал Бобинский.

— Знаешь, где сирена? — схватил за рукав пробегавшего мимо молодого рабочего.

— Знаю.